Мариша Пессл - Проснись в Никогда

Джим был мертв. Он лежал в гробу под могильным камнем с надписью «Ныне вступаешь в жизнь вечную», на кладбище Слипи-Холлоу. Здесь, в залитой солнцем квартире с толстыми стенами и мраморными полами, этого нельзя было представить.

Джим улыбнулся им вслед. В моем взгляде он, похоже, по ошибке прочел восхищение.

– Они познакомились в метро, когда обоим было по двадцать лет. И двадцать восемь лет спустя по-прежнему безумно влюблены друг в друга. Совершенно непростительно. Идем.

Он снова ухватил меня за руку. Мы двинулись сквозь толпу мимо безмолвных слуг в серой форме. Официант пронес поднос с крошечными треугольными сэндвичами, похожими на уголки накрахмаленных носовых платков, выглядывающих из кармана. Джим потащил меня к выходу из гостиной мимо двух его братьев и сестры, перебрасывавшихся мячом в холле («Что за невоспитанность!» – крикнул им на ходу Джим), мимо обитой дубовыми панелями библиотеки со стремянкой, позволявшей достать с полок любое из тысяч первоизданий в кожаных переплетах, мимо столовой с современной стальной люстрой, похожей на гигантского тарантула. Через два года я буду сидеть здесь за рождественским ужином, и за все время его мать не скажет мне ни слова. А его отец будет называть меня Барбарой.

Джим приволок меня в какую-то комнату и закрыл за мной дверь. Это оказалась его спальня, сумрачная берлога рок-звезды, где царил настоящий бедлам: стены увешаны электрическими гитарами, все горизонтальные поверхности завалены нотными листами с нацарапанными от руки четвертными нотами и половинными паузами. Синтезаторы. Макинтошевская стереосистема. Три ноутбука. Груды растрепанных тетрадей с вываливающимися страницами, на которых обретали форму записанные кошмарным почерком тексты песен. Биография Дженис Джоплин. «Суини Тодд: оркестровая партитура». Вставленная в рамку программка с выступления Брюса Спрингстина в Медисон-сквер-гарден с его автографом и припиской: «Люблю тебя, Джимми. Продолжай слышать музыку. Брюс». По углам валялись мятые трусы, футболки и свернутые в рулоны плакаты.

Джим принялся рыться на полке в поисках че-го-то.

– Так, в общем, я тут написал одну песню, про девушку, которую пока что не встретил, – сказал он, доставая тетрадь. – Называется «Бессмертная». Она о любви, которая не может умереть, как бы далеко друг от друга вы ни находились, даже если вас разделяет время или смерть. Это то, что я ищу.

В горле у меня снова встал ком – как груда булыжников.

Джим принялся читать мне слова, как будет делать потом бесчисленное количество раз. Я помнила их наизусть. Одна из лучших его песен. Я пела ее Джиму, сидя на покрывале для пикника в школе во время экзаменационной недели. Он пел ее мне по ночам в Уинкрофте, пока я засыпала.

Я прекрасно помнила этот момент. Я рассказывала о нем Уитли раз десять, потому что это был классический припев из «Баллады о Джиме и Би», канонический вариант. В тот раз мы с ним впервые остались наедине и впервые завели серьезный разговор. До нашего первого поцелуя оставались считаные секунды. Перспектива пережить его еще раз внезапно парализовала меня, начисто лишив воли. Джим продолжал читать, время от времени спотыкаясь на каком-нибудь слове или прерываясь, чтобы почесать нос. Он казался таким красивым и таким юным – моложе, чем я помнила. На некоторых словах он смешно вскидывал подбородок и произносил их с нажимом, будто они были копьями, которые он вслепую метал через крепостную стену.

– Какая красивая песня, – произнесла я, когда он закончил.

На его лице появилось странное выражение. Он осторожно положил тетрадь на стол и присел рядом со мной.

– Вообще-то, я собирался подождать с этим несколько недель, вести себя строго по-джентльменски, ухаживать за тобой, как средневековый рыцарь, и все такое. Но я отказываюсь от этого плана. Я не рыцарь. И даже не джентльмен. Но я умею быть верным. Если я решил, что хочу быть с тобой, это навсегда. Клянусь тебе, Беатрис.

Он поцеловал меня. В этом поцелуе был целый мир. Вся боль, все горе, все одиночество, испытанные мной с тех пор, как его не стало, отступили прочь. Я так сильно по нему скучала – и лишь сейчас поняла, насколько сильно. Его руки скользнули по моей спине, и я поняла, что расскажу ему все о Никогда, о Хранителе, о голосовании, о его гибели. Сможет ли он рассказать мне, из-за чего погиб, если я спрошу? Разве нельзя сбежать отсюда, сесть в машину и остаться жить за пределами пробуждения, в каком-нибудь придорожном мотеле, где в окна льется золотистый свет, а ковер усыпан крошками от крекеров из торгового автомата?