Мариша Пессл - Проснись в Никогда

– Она права, – поддакнул Кэннон.

– Нет, – покачала головой Марта. – Ни в коем случае. Мы еще не готовы. Согласно «Темному дому», поезд с каждым прыжком во времени становится все короче и короче. А значит, наши пробуждения тоже будут становиться короче. Это приведет к слишком сильной нестабильности. Возможно, у нас не хватит времени вернуться и проголосовать. Не будем спешить – во всяком случае, поначалу.

Я не купилась на Мартино объяснение: слишком уж поспешно она забраковала мое предложение, но все остальные, похоже, приняли его. Поэтому я решила ей не возражать. До поры до времени.

Кроме меня, на Аморгосе никто из нас не бывал. Только я гостила в то лето у Джима. Чтобы мои друзья могли живо представить себе нужное место и нужное время, я показала им на своем телефоне фотографии из той поездки и рассказала все, что помнила. Ослепительно-яркий остров. Джипы без верха, на которых Мейсоны колесили по грунтовым дорогам, вспахивая их мощными шинами, точно армия захватчиков. Эдгар Мейсон, круглосуточно управлявший своей империей из кабинета с суперсовременной техникой и внезапно появлявшийся из него, подобно Зевсу, что спускается с Олимпа (если, конечно, Зевс может похвастаться шоколадным загаром и укладкой в виде остроконечных шипов на голове и, кроме того, каждый день встает в четыре утра для занятий аштанга-йогой, попутно бормоча что-то в прицепленный к уху наушник громкой связи для телефона). Младшие братья и сестры Джима со своими друзьями, носившиеся по лестницам, точно стадо антилоп. У Джима были две младшие сестры-близняшки, Глориана и Флоренс, и двое приемных братьев из Уганды, Кэл и Найлз. К моему огромному изумлению, с ними жил их учитель суахили (атташе по вопросам культуры, как выражался Джим). Мы с Джимом бо́льшую часть времени проводили наедине, читая друг другу вслух биографию Джона Леннона, ныряя с пирса, исследуя побережье на голубом ялике под названием «Маленькая птичка». Мы плавали с маской и ели поджаренную на гриле рыбу, поливая ее лимоном, который брызгал мне в глаза и адски щипался. Мы подкармливали булочками бродячих собак, которые сбивались в стаи и обходили ночные улицы, точно банды; засиживались до утра на пьяных семейных пиршествах за дощатыми столами под чернильно-синим ночным небом, глядя, как над головой болтаются гирлянды желтых бумажных фонариков.

Джим приглашал меня на все лето, но мои родители разрешили поехать только на пять дней. Даже для этого пришлось пустить в ход методы убеждения, которые сделали бы честь сотрудникам Государственного департамента. Эти пять дней промелькнули в мгновение ока, все до единого подернутые ослепительным флером нездешней жизни, который вызывал у меня ощущение неловкости и одновременно завораживал. Мир Джима был таким ярким, таким неправдоподобным. Внезапно окунувшись в него, я так же внезапно была вырвана оттуда и безжалостно возвращена в сонную обыденность Уотч-Хилла. Мрачная и рассеянная, я помогала родителям в «Рубке», забывая про то, что молочный коктейль давным-давно пора вынимать из миксера, подавая сэндвич с яичным салатом покупателям, которые заказали сэндвич с индейкой и швейцарским сыром. Меня преследовали воспоминания, как Венди, не способную забыть Нетландию и Питера Пэна. Остаток лета я провела, прикидывая в уме, с поправкой на семь часов разницы во времени, чем сейчас занят Джим, рисуя в своем воображении эти картины, слоняясь по дому, точно запертый в клетке лев, чтобы без промедления ответить на его звонок.

Повинуясь указаниям Марты, я как можно подробнее описала одну комнату – главную гостиную с дымчатыми газовыми занавесями, выкрашенной белой краской мебелью и видом на ослепительную лазурную гладь Эгейского моря. Остальные должны были чувствовать себя так, будто они там бывали, чтобы вообразить эту картину в последний миг между жизнью и смертью – что бы за ним ни последовало.

Когда мы впятером не торчали в библиотеке, досконально разбирая «Темный дом у поворота», я брала зонтик и отправлялась под дождь, чтобы в одиночестве пройтись по поместью. Но куда бы я ни пошла, меня преследовали слова Марты, ее шепот, от которого мурашки шли по телу: «Ты тоже внесла в Никогда свой вклад. Он существует, он где-то здесь».

Как-то раз во время своей одинокой прогулки я стала спускаться по узкой лестнице, ведущей к причалу, и обратила внимание на деревья, которые гнулись на ветру со сверхъестественной силой. На океане царило волнение, чернильные волны были увенчаны белыми барашками. Яхты, стоявшие на якоре далеко в бухте, раскачивались и бились друг о друга. Оборванные ветром снасти болтались на мачтах, извиваясь, точно змеи. Где-то в океане позвякивал буй, и этот скорбный звук наводил на мысли о смерти.