Николае Русу - Лия

Отдел обеспечения, куда меня взяли на работу, насчитывал в своем штате четыре человека. Заместитель начальника отдела был пенсионером, и меня приняли с перспективой занять его место. Поэтому я и согласился поначалу на должность обычного товароведа. Зарплата была не ахти какая, однако выпадали частые командировки, и, как выражается тетка Ирина, у меня оставалось и на масло.

От хозяйки я съехал. Жил в общежитии, на первом этаже, вместе с парнем, который работал монтажником по оборудованию, и я не видел его месяцами. Большую часть времени он проводил в командировках — то на консервном заводе на севере Молдавии, то на винзаводе в Буджаке, — так что я, фактически, был единственным жильцом. Последняя встреча с Лией на вокзале казалась мне теперь сказкой, сном, в который трудно поверить, и я постоянно возвращался в этот сказочный мир, в котором существовали только мы вдвоем. Я не забыл об обещании найти ее. Однако время шло, и я откладывал поиски со дня на день. Печальное безразличие, охватывавшее меня в долгие часы раздумий, приносило удовлетворение, и я находил множество причин и отговорок, способных удерживать меня от всякого действия. Я убеждал себя, что Лия сама могла бы приехать, если на самом деле сильно меня любила, другая давно бы уже приехала… И я продолжал мечтать.

Приближался Новый год. Ледяная меланхолия завладела мной на рождество — состояние, которое не в силах была растопить даже девушка из планового отдела — очаровательная, с большими глазами в обрамлении черного макияжа, с родинкой на правой щеке, всегда румяная, всегда в новых туалетах, она всегда строила глазки и задевала меня своими бедрами, привлекавшими взгляды многих мужчин.

Все ее уловки оставляли меня безразличным, кровь моя не закипала, и глаза не загорались. Она очень походила на изображение женщины на этикетке дешевого мыла, которым в детстве мама заставляла меня мыться по утрам. С тех пор я чувствовал отвращение ко всему, что было связано с этим мылом, и бедная девушка напрасно старалась.

Андрей отыскал несколько бывших сокурсников, с которыми мы и провели праздник в одном из центральных кафе города. Ребята посмеивались над моей сонливостью, мол, я весь вечер клонил голову и закрывал глаза. Они думали, что я хочу спать, но сон не шел ко мне. Никто не догадывался, почему я сижу с закрытыми глазами, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. За две недели до окончания года, прогуливаясь по городу, я заметил объявление, в котором сообщалось, что при республиканской киностудии открылись подготовительные вечерние курсы актеров. «Принимаются лица обоих полов, в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти». Я тут же вспомнил Лию, слова Петри, и больше не мог вырваться из окутавших меня радужных грез. «Если я ей напишу, она приедет и, уверен, поступит на курсы, потом устроится где-нибудь на работу, главное, она будет здесь, рядом…» — рассуждал мой внутренний голос, и, хотя я поклялся, что больше не буду думать о Лии, а тем более писать, я бросился домой и, не раздумывая, набросал письмо на четырех страницах.

Я надписал адрес на конверте и побежал в почтовое отделение. Я был уже готов опустить письмо в ящик, но в последний момент что-то меня остановило. Как же так, выходит, я опять унижаюсь, ползаю на коленях, вымаливаю ее любовь? Ни за что! Не отходя от ящика, разорвал письмо на мелкие кусочки, а когда уже нечего было рвать, бросил целый дождь обрывков бумаги в урну.

И вот тогда, в новогоднюю ночь, меня, ошалевшего от вина и шума вечеринки, охватил приступ слабости, и я стал горько сожалеть о том, что не отослал письмо. Мне нестерпимо хотелось видеть лицо Лии, ее губы, глаза, улыбку, шею, волосы. Я закрывал глаза, ожидая, что в непроницаемой мгле взойдет солнце моей любви, но оно медлило, как ни напрягал я воображение. Меня звали танцевать, девушка с родинкой на правой щеке упорно пускала в ход все свои чары, то игриво подмигивая, то обволакивая своим томным взглядом.

Наконец мне удалось от них избавиться, я вернулся на свое место и нетерпеливо закрыл глаза, ожидая появления Лии, как это часто случалось раньше, когда она всплывала в моем воображении, одаривая своей чарующей улыбкой. Но все усилия оказались тщетными. Тогда я понял, что не видать мне тишины и покоя, пока я не сумею вырвать из памяти всякое воспоминание о ней со всей жестокостью и хладнокровием, так же, как порвал письмо, которое собирался послать в момент слабости.

Два месяца до окончания зимы я был очень последователен в своем намерении. С головой ушел в работу, не замечая людей вокруг себя. Начальнику, Ивану Ивановичу, понравились мое старание и настойчивость. В начале марта меня вызвали в кабинет, в котором стоял и стол его заместителя, Михаила Петровича. Заместитель, пухленький лысый старичок, как мне было известно, собирался на пенсию и решил окончательно посвятить себя рыбной ловле и голубям.