Камила Шамси - Домашний огонь

– Твоя мама права, – сказал он. – Кто может напасть, нападает. А кто не может – болтает.

Она даже засмеялась слегка.

– Честно говоря, думаю, Суарес раздувает дело, это всего лишь проверка безопасности. Уж так он устроен. Ему непременно требуется убедиться, что все его парни – и женщины тоже, спешу добавить, пока ты меня не одернула, – умеют действовать в опасной ситуации.

– Ты говоришь это, чтобы меня успокоить?

– Я – Одинокий Волк. Успокаивать – не по моей части.

Он выставил напоказ зубы, и она доверчиво улыбнулась ему.

Они и в двадцать с лишним лет еще дети, это новое поколение. Он-то в возрасте Эмили уже навидался уродливого и страшного – и противостоял, и порой получал удовольствие. И кстати, хотя Антинацистская лига политически была беспомощна, ведь она выиграла в итоге? Разве он сам – не живое тому доказательство? Кто бы угадал в ту пору, когда он расхаживал со значком «Расист в постели ноль», высматривая случай подраться или потрахаться, что он доберется до таких высот? А если б ему представилось это, если б кто-то сказал, что он станет министром внутренних дел и будет прятаться в ванной комнате, перестроенной под убежище, потому что убийцы попытаются добраться до него, он бы и переспрашивать не стал, заведомо уверенный, что враги его – бритоголовые неонацисты. Но как посмели они – те, кого он считал когда-то своими. После всего, что его поколение сделало, стараясь превратить эту страну в их страну. И они посмели! Личные счеты – да, черт побери, так и есть!

– Папа! – вскрикнула Эмили, и он разжал ее пальцы.

Что они затеяли? Грузовик с динамитом на соседней улице, взрыв, который снесет целый квартал? Проберутся по канализации? Проникли в его охрану? Он оглянулся на Терри.

– Дыши, – одними губами напомнила она и села рядом с дочерью, по другую сторону.

Он сосредоточился на вдохе и выдохе, на том, что держит дочь за руку. На мысли о том, что зло далеко не всегда компетентно. И на мысли о том, что из убежища он выйдет героем, появится шанс возглавить партию. И снова – вдох и выдох и рука дочери.

После бесконечно долгого, как показалось, молчания, Эмили сказала:

– Будь Эймон с нами, он бы анекдоты рассказывал.

Карамат глянул на часы. Сын уже в Карачи.

Он кашлянул:

– Терри, еще одно…

В дверь застучали, условный сигнал, которым Суарес давал знать, что опасность миновала, потом и голосом начальник охраны подтвердил: можно выходить. Карамат вскочил, слишком резко, голова на миг закружилась. Он повернул ручку замка, услышал, как все стержни выскользнули из отверстий, не удерживали больше дверь. Услышал, как расплакалась от облегчения дочь, повернулся обнять ее, и Терри тоже ее обняла, все трое цеплялись друг за друга, а когда расцепили объятия – вот и Суарес, улыбается, довольный.

– Всего-навсего розыгрыш, сэр. Зато мы все потренировались.

– Откуда вы знаете, что розыгрыш?

– Они утверждают, что добрались до вас, сэр, а это же очевидная ложь.

Щелчки в рации. Голос на том конце – торопливый, испуганный.

Каждый телеканал повторял эту сцену до бесконечности. Юноша в голубой рубашке входит в парк. Его узнали, подбегают журналисты, он отстраняет их, выкрикивает имя той, ради кого пришел. Камеры разворачиваются к ней. Только она одна ничего не замечает, прижалась щекой к крышке из льда, лед подтаял и сделался почти прозрачным. Журналисты расступаются, пропуская молодого человека. Навстречу ему делают шаг двое мужчин в бежевых штанах и блузах.

– Наконец-то приехал! – говорит один, широко раскинув руки. Юноша в голубой рубашке смотрит мимо этих мужчин, на девушку, но он здесь чужой, он боится по незнанию кого-то обидеть, и позволяет себя обнять. Первый мужчина прижимает его к себе, удерживая руки, а второй обхватывает его за талию – затем оба отступают, разворачиваются, бегут прочь. Они уже карабкаются на ограду парка, и только тут юноша в голубой рубашке понимает, что за пояс обвязали вокруг его тела. Он дергает пояс, кричит, просит дать ему нож, что-то, чем можно перерезать ткань – но все разбегаются к разным выходам, все вопят, взывают к Богу, кто еще спасет их теперь? Один оператор, ветеран, останавливается на краю парка, там, где, насколько он может оценить, взрывная волна его не затронет, и его объектив охватывает опустевшее поле. Девушка поднялась. Юноша в поясе с взрывчаткой поднимает обе руки, пытаясь ее остановить. «Беги! – кричит он. – Беги от меня, беги!» И она бежит, врезается всем телом в него, камера вздрагивает – оператор, держащий ее на плече, пригнулся в ожидании взрыва. Юноша в голубой рубашке хочет спасти, оттолкнуть девушку, но она крепко обхватила его руками, что-то шепчет, и он замирает. Она прижалась щекой к его щеке, он наклонил голову, целуя ее в плечо. Мгновение замерло, есть лишь двое влюбленных в парке, под старым деревом, в брызгах солнца, прекрасные, утешенные.