Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

Она могла бы догадаться и по Творчеству. Его Творчество было любительским, увидела она, когда Орин попросил у брата – неотсталого – одолжить им парочку копий «только для чтения» Чокнутого Аиста. Может, «любительский» – не то слово? Вернее сказать, творчество гениального оптика и техника, который был любителем в любых настоящих социальных взаимодействиях. Технически великолепное, Творчество, с покадрово продуманными освещением и ракурсами. Но при этом до странного выхолощенное, пустое, без какого-либо ощущения драматического направления – никакого нарративного движения в направлении к настоящей истории; никакого эмоционального движения в направлении к зрителю. Как общаться с заключенным через пластиковое окно по телефону, отзывалась о ранних работах Инканденцы старшекурсница Молли Ноткин. Джоэль они казались больше похожими на разговоры очень умного человека с самим собой. Она задумывалась о значении прозвища «Сам». Холодные. «Брачное соглашение Рая и Ада» – язвительное, заумное, китчевое, кичливое, циничное, технически умопомрачительное; но и холодное, любительское, скрытное: без риска сочувствия иовоподобному протагонисту, которого, показалось ей, зритель должен был видеть как клоуна на ярмарке над бочкой с водой. Высмеивания «инвертированных» жанров: веселые, с фигой в кармане и иногда глубокие, но и какие-то условные, будто разминка пальцев какого-то подающего надежды пианиста, который отказывается реально сесть и что-нибудь сыграть, чтобы эти надежды испытать. Даже в студенчестве Джоэль была уверена, что пародисты не лучше преданных фанатов, но в ироничных масках, а сатира обычно – творчество людей, которым нечего сказать самим 306. «Медуза против Одалиски» – холодная, аллюзивная, замкнутая, враждебная: единственное чувство к зрителю – презрение, метазрители в театре фильма представлены неодушевленными предметами задолго до того, как начинают превращаться в слепой камень.

Но встречались и проблески чего-то еще. Даже в ранних работах, еще до того, как Сам совершил скачок, дугу которого она помогла продлить, к нарративно антиконфлюэнциальной, но неиронической мелодраме, когда бросил свои технические фейерверки и попытался заставить персонажей зашевелиться, хоть и безрезультатно, и проявил смелость, отказался от всего, что умел, и решительно пошел на риск показаться любителем (каким и являлся). Но даже в раннем Творчестве – какие-то проблески. Такие скрытные и быстрые. Чуть ли не украдкой. Она их замечала, только когда смотрела одна, без Орина и его вечного диммера, с ярко горящей люстрой в гостиной, как ей нравилось – нравилось видеть в комнате с экраном и себя, и все остальное, а Орину больше нравилось сидеть в темноте и целиком нырять в то, что он смотрел, раскрыв рот, – ребенок, которого вырастило кабельное многоканальное ТВ. Но вот Джоэль начала – на повторных просмотрах, изначальной целью которых было изучить, как он строит мизансцену, для продвинутого курса раскадровки, которым она не на шутку увлеклась, – она начала замечать какие-то проблески. Три коротких кадра «М. п. О.» с профилями великолепных противниц, искаженными каким-то внутренним конфликтом до неузнавания. Каждый монтаж с проблеском измученного лица сопровождался падением с кресла окаменевшего зрителя. Всего три доли секунды, не больше, промелькнувшей боли на лицах. И боли не от ран – они же так и не касаются друг друга, пока кружат с зеркалами и мечами; у обеих была непробиваемая оборона. А скорее их словно глодало заживо то, что их красота делала с теми, кого так манила, к сцене, как будто предполагали проблески. Но и всего три проблеска, каждый почти на подсознательной скорости. Случайность? Но во всем этом странном и холодном фильме не были случайными ни единый кадр или склейка – все действо, очевидно, раскадрировали вплоть до секунды. Наверняка это труд не на одну сотню часов. Поразительная техническая дотошность. Джоэль все пыталась поймать проблески мучений на лицах на паузу, но то были первые дни картриджей «ИнтерЛейса», и пауза тогда еще искажала экран и не давала изучить то, что хотелось. Плюс у нее возникло жутковатое ощущение, что режиссер специально увеличил скорость пленки в этих человеческих проблесках на пару кадров, чтобы пресечь подобное изучение. Как будто он не мог не вставлять человеческие проблески, но делал это хотя бы как можно быстрее и неизучаемей, словно они его каким-то образом компрометировали.