Дэвид Уоллес - Бесконечная шутка

И теперь отчего-то зловещим кажется, что, видимо, она была все это время там, эта самая Кленетт, одна из девятимесячных разнорабочих изпод холма, ясноглазая и такая черная, что даже с синеватым отливом, с тщательно выглаженными и заколотыми волосами и в стандартном комбинезоне на молнии цвета морской волны, опустошала латунные корзины для бумаг Тэвиса в свою большую тележку с серыми полотняными боками. И как она отводит взгляд от Хэла, ожидая с тележкой у внутренней двери Ч. Т., пока Хэла и остальных вводит боком в кабинет Латеральная Алиса Мур. У этой тележки, как и у гейм-мастерской тележки бедняги Отиса Господа, вихляющее колесо, и она дребезжит, даже закопавшись в палас, лавируя вокруг Мур, когда та возвращается назад в приемную вдоль стенки предбанника. Внутри нет ни Штитта, ни Делинта, но по шипению вдоха Пемулиса Хэл понимает, что есть доктор Долорес Раск, даже не успев еще отвести глаз от Ч. Т., который сидит, пульсируя раздувающейся близостью, в крутящемся кресле, набитом морской травой, и мрачно уже почти свернул огромную скрепку в форму какой-то кардиоиды или мятого круга: теперь тень Тэвиса от света из окна достает, пролегая у Стейрбластера, до самой красно-серой оттоманки у восточной стены, в которой, естественно, и устроилась Раск, со спущенными петлями на чулке и без единой эмоции на лице; а еще рядом с ней старый бедный Отис П. Господ, все еще с монитором «Хитачи» на голове, как в шлеме с забралом какого-то хай-тек рыцаря, сгорбившийся и с уткнувшимися друг в друга носками кроссовок на черносинем паласе, с руками на коленях, двумя грубыми дырками для глаз, прорезанными в черном пластмассовом корпусе основания монитора, и Господ отводит взгляд от Пемулиса, а зубастые висящие осколки экрана, который он пробил головой, указывают – а некоторые даже и касаются – на тощую шейку, так что ему нельзя двигать головой, несмотря на то, что впалая грудь поднимается и опускается, пока позади над спинкой софы склонилась медсестра ЭТА дневной смены, очень аккуратно поддерживая монитор, причем наклон демонстрирует такое декольте, честь заметить которое Хэл сейчас с удовольствием уступил бы кому-нибудь другому. Господ переводит глаза в дырках на Хэла и скорбно моргает, и слышно, как он там влажно шмыгает, сложно заглушенный; и только Пемулис встает ровно на знакомые отпечатки ног на паласе кабинета, как Ч. Т., который словно резко вскочил с кресла, при этом не поднимаясь, тихо обращается к последнему присутствующему в кабинете – гладко выбритому молодому урологу с носом-пуговкой в блейзере ОНАНТА, необычно приранившемуся в ЭТА, сидящему в тени открытой внутренней двери в юго-восточном углу помещения так, что с самого начала он скрывался у них за спиной, и поэтому возникает уместная возможность для театрального разоблаченного переглядывания с читающимся в глазах «облом, все пропало!» Аксфорда и Хэла, пока Чарльз Тэвис очень тихо просит эксперта по урине за их спинами закрыть, пожалуйста, обе двери.

Перед рассветом и рассвет, 1 мая ГВБВД Выступ к северо-западу от Тусона, Аризона, США, все еще

– Ну как это только американская тема? – повторяет обратно Стипли. – Я вот учился в школе, когда мультикультурализм был везде, куда ни плюнь. Мы читали, например, что у японцев и индонезийцев был такой мифический персонаж. Забыл, как звали. Восточный миф. Женщина, скрытая длинными светлыми волосами. Целиком. Все тело с головы до пят под светлыми волосами.

– Похоже, этот тип пассивного искуса, он отчасти должен включать ощутимый недостаток. Замечаемую депривацию. Ведь восточники – телесно не волосатая культура.

– И в этих мультикультурных азиатских мифах на нее вечно натыкались молодые азиаты возле какого-нибудь водоема, где она причесывала свои длиннющие локоны и напевала. И занимались с ней сексом. Оказывается, слишком она была экзотичная и интригующая, или соблазнительная, чтобы удержаться. Даже молодые азиаты, которые знали про мифы, согласно этим мифам, удержаться не могли.

– И после акта полов парализовывались стазисом, – сказал Марат. Когда он сейчас думал об отце, на ум случалось катание на коньках их обоих, юного Марата и мсье Марата, на открытом катке Сен-Реми-деАмхерст: дыхание мсье Марата видимо, а его кардиостимулятор – угловатый выступ на брансуикском кардигане.

– Тут же кранты, как правило. Слишком большое удовольствие. Не для смертных. Кранты. M-o-r-t-s.

Марат шмыгнул.

– Аналогия здесь – как даже те, кто знает, что от удовольствия им кранты, все равно прут вперед.