Ван Мэн - Средний возраст

— Ма, мама! Проснись! Проснись! Они увозят тебя! — Девочку с трудом оттащили от каталки, с которой она порывалась сдернуть простыню.

Замыкавший горестную процессию мужчина средних лет, безутешно рыдая, повторял одно и то же:

— О, прости меня! Прости меня!

Эти вопли отчаяния как ножом резанули по сердцу Фу Цзяцзе. Он стоял, не в силах оторвать глаз от медленно проплывавшей мимо него каталки. И вдруг, словно его ударило током, стремглав побежал в палату к Лу, приник к изголовью ее кровати.

— Ты жива! Жива! Жива! — закрыв глаза, задыхаясь твердил он.

Его голос вывел Лу из полудремотного состояния. Открыв глаза, она повернулась в его сторону и окинула безжизненным, невидящим взором.

— Вэньтин! — в отчаянии кричал Фу.

И опять на его лице задержался тот же отчужденный взгляд, от которого у него кровь застыла в жилах, будто на него смотрел человек, душа которого покинула тело и нашла себе иную, заоблачную обитель.

Чем, какими словами пробудить в ней волю к жизни? Это была его жена, самый родной человек на свете. Все эти долгие годы, прошедшие с той самой зимы, когда, гуляя по парку Бэйхай, он читал ей стихи, и до сегодняшнего дня, она была самым близким ему человеком. Нет, он не может без нее. Он удержит ее!

Стихи! Он прочтет ей стихи. Десять лет тому назад взволнованные поэтические строки раскрыли ее сердце, теперь они пробудят в ней счастливые воспоминания, волю к жизни, мужество.

Присев на корточки у постели жены, он начал сквозь слезы декламировать:

Она как будто уловила смысл строк и, скосив глаза, долгим внимательным взглядом посмотрела на мужа. Губы ее задрожали. Фу, наклонясь к ней, услышал, как она едва внятно выдохнула:

— Я не могу плыть…

Роняя слезы, он продолжал:

Лу опять тихо вздохнула:

— Я не могу… летать…

Превозмогая боль, Фу читал дальше:

Заблестевшие в уголках ее глаз прозрачные слезинки медленно скатились на белоснежную подушку. Еле слышно она произнесла:

— Мне… не… подняться…

Фу Цзяцзе припал к ней и зарыдал как ребенок.

— Я не уберег тебя…

Но когда он снова поднял на нее полные слез глаза, он опешил: остановившийся взгляд Лу, как и прежде, был устремлен в одну точку и выражал тупое безразличие к его плачу, к самим звукам его голоса, ко всему, что происходило вокруг. На шум в палату поспешил лечащий врач. Он сразу понял ситуацию.

— Доктор Лу очень слаба, — обратился он к Фу Цзяцзе, — и с ней нельзя так долго разговаривать!

И Фу Цзяцзе до конца дня не проронил больше ни слова.

Сгустились сумерки. Лу слегка оживилась и, повернувшись к мужу, силилась что-то сказать ему.

— Вэньтин, что ты хочешь? Скажи! — схватив ее за руку, взмолился Фу.

С трудом она произнесла:

— Юаньюаню… купи белые кеды…

— Завтра же куплю, — ответил он, смахивая невольно навернувшиеся на глаза слезы.

Она, казалось, хотела сказать что-то еще. Наконец до него донеслись слова:

— Заплети косички… Цзяцзя…

— Обязательно заплету…

Она лежала сомкнув губы, обессиленная, не произнося больше ни звука.

Через два дня Фу Цзяцзе получил письмо, отправленное с аэродрома. Распечатав его, он прочел:

«Вэньтин.

Кто знает, прочтешь ли ты мое письмо. Возможно, ему не суждено дойти до адресата. Уверена, что этого не случится. Сейчас ты тяжело больна, но ты поправишься, я знаю. Тебе дано многое совершить в жизни, наступает твой звездный час, не покидай же нас так рано!

Вчера вечером, когда мы с Лю зашли попрощаться с тобой, ты была в забытьи. Дела и хлопоты перед отъездом помешали нам навестить тебя сегодня утром. При мысли о том, что наше вчерашнее свидание может оказаться последним, мое сердце обливается кровью. Нашей дружбе, начавшейся со студенческой скамьи, больше двадцати лет. Думала ли я, что нам, знавшим друг друга лучше, чем самих себя, предстоит такое прощание!

Я пишу тебе из зала ожидания пекинского аэропорта. Ты знаешь, где я сейчас стою? На втором этаже, у витрины художественных изделий. Здесь никого нет — лишь выставленные под стеклом безделушки. Помнишь? Перед нашим первым путешествием на самолете мы тоже поднялись сюда, на второй этаж, и долго любовались ими. Тебе больше всего пришелся по душе тонкой работы нарцисс в вазе, на нежных зеленых листочках которого сверкали капельки росы. Цветок был совсем как живой. Ты нагнулась посмотреть на цену и в испуге отпрянула. Теперь, увы, я одна стою у этой витрины, и передо мной такой же, только другого цвета, нарцисс, я гляжу на него, и мне почему-то хочется плакать. Я вдруг подумала, что все в прошлом.