Петер Хениш - Маленькая фигурка моего отца

В Мемеле надеялись получить подкрепление либо морем, либо по воздуху. Но оно всё не приходило и не приходило. Гудериан якобы выступал за подобные меры, но Гитлер воспротивился и даже заподозрил начальника своего Генштаба в измене. Приказ звучал: «Не отдавать врагу ни пяди немецкой земли!»

По мере того, как дни становились короче и темнело все раньше и раньше, надежд на спасение в последний момент оставалось все меньше. Войска охватывал ужас, с каждой ночью делавшийся все более беспросветным. «Но признаваться в этом было нельзя», — говорит отец. — В любом случае, население этого несчастного города своевременно эвакуировали, но гарнизон обязан был держаться до конца.

Отец вспоминает жутковатый эпизод. Один ефрейтор, совсем мальчишка, перед самым падением города получает Рыцарский крест. По этому поводу устраивается пирушка. К тому же в покинутом владельцами замке. За длинным столом, уставленным свечами в канделябрах. «Просто мальчик, — рассказывает отец, — лет восемнадцати, ну, может быть, девятнадцати. Глаза у него сияют от света свечей и шампанского. А из-за линии фронта доносятся звуки вальса: это русские расставили вокруг осажденной крепости громкоговорители».

— Вот так мы и сидели, слушая вальсы и призывы сдаваться, обращенные к немецким солдатам. «Товарищи, — без обиняков объявляли русские пропагандисты, — говорит пехотинец такой-то, рядовой такой-то роты. У меня все хорошо, а как дела у вас, не валяйте дурака, спасайте свою шкуру, пока еще есть шанс! Переходите к нам и не забудьте миски!»

На следующее утро была назначена ПОПЫТКА ПРОРЫВА, и, разумеется, юный кавалер Рыцарского креста в ней участвовал. Я еще успел его сфотографировать в укрытии, у пулемета — само собой, смело глядящим в лицо опасности, рядом со столь же смело глядящим в лицо опасности секретарем окружного отделения НСДАП. Потом я снимал еще что-то, черт его знает, что именно, сейчас не могу вспомнить. Но, вернувшись, узнал, что ефрейтор погиб.

Вечером прилетел самолет за моими снимками. Пришлось сказать экипажу, что юноша, только что удостоенный Рыцарского креста, погиб СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ, как это красиво именовалось в официальных реляциях, но это никого не интересует. В газете незамедлительно появляются мои фотографии, в первую очередь те, на которых запечатлен юный герой. Но никакого известия о его гибели газета не публикует: похоронку его родные, вероятно, получили лишь месяцы спустя.

На другой пленке отец говорит, что оказался одним из немногих счастливчиков, вырвавшихся из осажденного Мемеля. А именно — по воздуху, на безоружном «шторхе», как обычно. Местом следующей войсковой операции был, дай Бог памяти… Штеттин. Эту пленку я записал еще в больнице, но не в палате, а частью в коридоре, частью в больничном саду.

Об отступлении на Восточном фронте, линия которого неумолимо отодвигалась на запад и врезалась в тело Германии, отец, обычно столь словоохотливый рассказчик, не больно-то рассказывал. Но у меня перед глазами стоят крестьянские телеги, доверху груженные мебелью, чемоданами, домашним скарбом, на грудах вещей сидят партийные функционеры, женщины и дети. Эти бесконечные караваны телег тянутся по дорогам: сначала раскисшим, потом замерзшим, потом заснеженным. То под черным, то под белым, но всегда под низко нависшим небом.

— Я действительно ВИДЕЛ и СНИМАЛ там кошмарные преступления, — говорит отец. — Грабежи, изнасилования, пытки, причем в таких масштабах, что сегодня, слава Богу, почти ничего не помню. И только ОДНО, один повторяющийся кошмар, я не в силах забыть: вечереет, я иду по длинной аллее где-то в Восточной Пруссии, и по обеим сторонам надо мной раскачивается нескончаемая шеренга повешенных. На каждом дереве, с табличкой на шее; и, медленно подходя ближе, я в сумеречном свете, наконец, разбираю: «Я БЫЛ ТРУСОМ И ОТКАЗАЛСЯ ЗАЩИЩАТЬ СВОЕ ОТЕЧЕСТВО».

Это было дело рук так называемой полевой жандармерии, — заключает отец. — Учитывая, что господ жандармов с каждым днем всё больше охватывала паника, что они все меньше церемонились с арестованными и процессы по обвинению в государственной измене завершали быстро, ты бы тоже держал язык за зубами. Впрочем, даже если бы помалкивал, тебя все равно могли повесить, скажем так, по ошибке. Например, отставших от своей части солдат — бедолаг, число которых постоянно росло, ведь немецкие дивизии уничтожались одна за другой — ждала судьба пораженцев и дезертиров.

После этого фрагмента в записи следует долгое молчание. Судя по всему, мы возвращаемся в палату, я слышу на пленке наши шаги, а иногда — или мне это только чудится (?) — дыхание отца. Потом приходит медсестра, приносит чай, слышно, как кто-то (он? она?) размешивает ложечкой сахар. «Время посещения заканчивается, — объявляет она, — ваш отец поправляется, но не следует слишком его утомлять».