Евгений Рудашевский - Бессонница

И всегда знал, всегда видел.

А ведь я даже не понял, когда это всё началось. Ведь был самым обыкновенным ребёнком, и мне нравилась моя жизнь, хотя я, конечно, об этом не задумывался. А потом как-то незаметно, года три или четыре назад, что-то во мне сломалось. Только что всё было хорошо, гладко, а тут вдруг я понял, что сломан, что вместо прежней жизнерадостности внутри – одна мертвечина. И вроде бы всё работает, я живу, говорю, что-то делаю, а внутри – пусто. Оглушительно пусто. И все эти годы я эту пустоту пытался заполнить: книгами, мечтами, высшими баллами на экзаменах, улыбками родителей, завистью сокурсников.

Порой кажется, что меня уже ничто не спасёт. И поездка, и чёрный свёрток ничего не решат. Но я стараюсь гнать такие мысли. Выжигаю их. Потому что ничего другого мне не остаётся. Это мой последний шанс. Последний рывок, пока я ещё могу ходить.

Выехали позже, чем рассчитывали.

У Крис были какие-то проблемы с итоговой работой по экономике, и я уже думал, что придётся ехать одному. Даже посмотрел в интернете, что билет до Вироквы обойдётся в пятьдесят семь долларов, и это было не так много, а я всё равно переживал, потому что боялся полицейских собак на автовокзале и потому что действительно хотел эти два дня побыть с друзьями. Не был готов расстаться с ними вот так – мимоходом, в спешке.

Когда Крис разобралась с экономикой, мы наконец выехали. Мэт спросил, в чём там было дело, а Крис только буркнула, что её преподаватель – старый козёл, а со старых козлов спрос невелик. Больше она не добавила ни слова, и всем было понятно, что Крис расстроена, так что поначалу мы ехали молча и настроение у всех было паршивое, и уже казалось, что вся поездка будет такой – паршивой.

Мэт сидел впереди, слушал музыку в наушниках. Мы с Эшли сидели сзади, и Эшли переписывалась с кем-то по телефону. Потом я узнал, что переписывалась она с Дереком, что на эти выходные у них было запланировано что-то не очень важное, но такое, что Дерек совсем не хотел отменять, и Эшли даже написала ему, что он может к нам присоединиться, но Дерек, к счастью, отказался.

Мы ехали в одной машине, но как-то порознь.

Молчание угнетало, потому что в голову лезли не самые приятные мысли. Я был в тумане из-за бессонной ночи, из-за того, что не верил в происходящее.

Ещё на рассвете забрал свои вещи из шкафчика в спортзале, разрезал банковскую карточку отца, в последний раз постирал вещи в прачечной и даже перекинулся там парой слов с Мэкси. Пожелал ему успехов в футболе, хотя это прозвучало скорее насмешкой, потому что команда нашего университета была едва ли не слабейшей в лиге, да и, побывав на одном матче, я осознал, что совершенно не понимаю американский футбол со всеми его постоянными остановками, с кучей арбитров и какими-то флажками на палках, но всё равно пожелал Мэкси успехов, и сделал это искренне.

Синди, Мэкси и другие, с кем я говорил этим утром, удивлялись моим словам, не знали, что я прощаюсь с ними навсегда. А мне почему-то действительно захотелось со всеми попрощаться – по-настоящему, но так, чтобы никто не понял, что происходит. Даже думал написать преподавателям. Да, и профессору Джей тоже. Но не стал этого делать.

Мы почти выехали из Чикаго, когда я просунулся между передними сиденьями, выключил радио с его болтливым и неуместно весёлым ведущим. Подключил свой плеер и поставил «Sing a travelling song» Кэша. Подумал, что эта песня сейчас уместна как никогда. Откинулся на потёртый подголовник, закрыл глаза и представил, что песню пою я сам, что голос Кэша – это мой голос.

Передо мной разыгралась настоящая сценка, и это было забавно. Я увидел себя в чёрном плаще, с большим чёрным гитарным кейсом, как на обложке альбома «American Recordings». И вот я стоял на пороге своего дома, вид у меня был серьёзный, а передо мной вся в слезах стояла девушка. Почему-то девушкой я представил Синди, и волосы у неё были с начёсом, как на старых фотографиях Джун Картер, и она была в фартуке с цветочками, будто ещё минуту назад стояла на кухне, готовила мне ужин – лишь в последнее мгновение поняла, что я уезжаю навсегда, что на ужин я не приду, как не приду на завтрак, на полдник, на обед. Синди плакала, а я с твёрдой грустью в голосе пел:

– Послушай, не стоит плакать. Не трать своё время и не спрашивай меня почему. Я и сам не знаю. Знаю только, что должен двигаться дальше. Ты говоришь, что дом – это место, где меня ждёт любовь? Но для меня дом – это место, где я лягу спать. А сейчас… сейчас пришла пора отправляться в путь.