Эка Курниаван - Красота – это горе

Благодаря Деви Аю он хотя бы понял, что не все женщины на свете от него без ума. Не только девушки, даже замужние и вдовы тайком на него заглядывались, и он знал, что те не прочь заполучить его в постель. Кое с кем из них он уже крутил любовь, и казалось, может переспать с любой – с кем угодно, кроме Деви Аю. Он был уверен, что из всех женщин лишь она одна в него не влюблена, а как раз наоборот – за ее любовь ему придется платить. Стал он искать возможности с ней переспать – даже не оставаясь на ночь, ему и пяти минут хватило бы, даже тела ее коснуться он был бы счастлив. И решил наведаться к ней домой – наверняка до него на это никто не отваживался.

Кливон любил музыку, неплохо играл на гитаре, знал много слезливых любовных песен и пел их друзьям, подыгрывая себе на крончонге [47] Крончонг – четырехструнный щипковый инструмент. . Однажды в воскресенье оделся он уличным музыкантом, взял гитару и пошел к дому Деви Аю, покорять ее песнями и сладкими речами. Уже не раз доводилось ему распевать у девушек под окнами, и те просто с ума сходили. И теперь, стоя перед домом Деви Аю, запел он резковатым фальцетом, перебирая струны гитары.

Деви Аю он, видимо, не впечатлил – уже пять песен спел, но дверь так и не открылась. Говорили, что живет Деви Аю с тремя дочерьми и двумя слугами, все они приветливы и любезны. Веря в их доброту, он не уходил; он спел уже десяток песен, в горле запершило. Когда миновал час, достал он платок, вытер капли пота с лица и шеи. Ноги его почти не держали, а хозяйка все не показывалась. Наконец, положив на стол гитару, присел он в кресло перевести дух; перед глазами уже круги плыли, но сдаваться он был не намерен.

Музыкой хозяйка заинтересовалась, лишь когда та смолкла. Неожиданно открылась дверь, вышла девочка лет восьми и поставила на стол рядом с гитарой бокал холодного лимонада.

– Пойте у нас во дворе сколько хотите, – сказала она, – но у вас, наверное, в горле уже пересохло.

Кливон вскочил и замер перед ней в смущении. Дело было не в словах девочки и не в холодном лимонаде, который она ему вынесла, а в наружности этой прелестной крошки-нимфы. Никогда в жизни не встречал он такой красавицы, при том что он видел Деви Аю. Непонятно, из какого материала сотворил Бог это чудо. Вся она будто излучала свет. Его затрясло еще сильнее, чем после часа пения в одиночестве. Дрожащими губами он выдавил:

– Как тебя зовут?

– Я Аламанда, дочь Деви Аю.

Его будто молотом по голове ударили. Ошеломленный, поплелся он прочь. Несколько раз оглядывался на прелестную крошку, но тут же отворачивался, будто даже один взгляд на нее причинял ему боль. Когда он был уже у ворот, девочка окликнула его:

– Выпейте лимонаду перед уходом – вас, наверное, жажда замучила.

Будто под гипнозом, вернулся Кливон на веранду и взял бокал холодного лимонада, а девочка стояла рядом и улыбалась приветливо.

– Выпью только потому, что вы своими руками для меня его приготовили, маленькая мисс, – сказал Кливон.

– Только это не я готовила. Это наша служанка.

С того дня позабыл Кливон о своей мечте обладать Деви Аю. Все затмила собой прелестная крошка, разрушив его настоящее, а быть может, и будущее. Всю жизнь перевернула ему та мимолетная встреча. Всех девушек отвадил он от себя, отказывался от приглашений на вечеринки, целыми днями сидел дома, размышляя о своей жалкой судьбе. Донжуан не устоял перед восьмилеткой! Вот она, сокровенная правда. Никто из друзей не знал о его воскресном визите к Деви Аю, и никто не рискнул предположить, отчего с недавних пор он сам не свой. Мать места себе не находила от беспокойства: отродясь не бывало, чтобы Кливон так тосковал.

– В коммунисты подался? – спросила она в отчаянии. – Только коммунисты ходят такие понурые.

– Я влюблен, – признался Кливон матери.

– Час от часу не легче! – Мать подсела к Кливону, стала перебирать его волосы, курчавые, давно не стриженные. – Ну сыграй, как всегда, у нее под окном на гитаре.

– Уже пробовал, хотел соблазнить ее мать. – Кливон чуть не плакал. – С матерью не вышло, зато ни с того ни с сего влюбился в дочь, а ее заполучить мне не светит.

– Почему? Неужто хоть одна на свете девушка в тебя не влюблена?

– Может быть, она одна и есть. – Изнеженным котенком запрыгнул Кливон к матери на колени. – Ее зовут Аламанда. И ради нее я готов стать коммунистом, устроить революцию, и пусть поставят меня к стенке, как отца и товарища Салима.

– Расскажи про нее, – попросила Мина, которую после клятвы сына бросило в дрожь.