Наталья Галкина - Покровитель птиц

— По кобел я м? — спросил филолог филолога.

— По кáбелям, — отвечал тот, — как в анекдоте, как определить интеллигента. Интеллигентный человек отличает Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля и кобеля от сучки; неинтеллигентный отличает только последнее.

— Что ж ты возле люка знак восклицательный заградительный не выставил? — спросил Толик. — Права не имеешь. Не положено. Ты начинающий, что ли? Куда твое начальство смотрит?

— Я продолжающий, — отвечал некто из люка, ставя на место люковую крышку и кладя на тележку эмалированную кастрюльную, отвертевшуюся наподобие волчка. — И я не по кабелям специалист, а по световым дворам, их я инспектор. Извините, мужики, в моем люке ремонтные работы ведутся, пришлось выйти через этот, неувязка.

— Ладно, — сказал Толик, ухмыляясь, — какая теперь комиссия, пойдем пиво пить.

Проходивший мимо Клюзнер спросил с интересом:

— Да неужто в городе есть инспекторы по световым дворам? Это где ж такая должность таится? В ЖАКТе или в Охране памятников?

— Я единственный, — отвечал некто из люка. — А вы знаете, что это за дворы?

— Хотел быть архитектором, — отвечал Клюзнер, — потому и знаю. Но мне известны только дворики-колодцы Академии художеств, их четыре, да дворик в институте Штиглица на Соляном.

— Световые дворы, — сказал человек из люка, забыв про пиво свое, — создававшиеся для освещения кухонь, ванн, служебных помещений, особенно любили эти чудесные колодцы архитекторы модерна, рассыпаны по всему городу: Дом книги, Кронверкский проспект, Михайловский замок, Николаевский дворец подле канала Грибоедова, целая компания на брегах Фонтанки, на Васильевском. Какая там должность. Я любитель. Но в некотором роде я их хозяин и распорядитель. У меня есть ключи от наглухо закрытых парадных, ведущих в мои световые дворики-колодцы; в иные я попадаю через люки. Долгие годы они были забыты вовсе, ключи утеряны, жителям было не до дворов и не до света, некогда в окно кухонное пялиться, надо выживать. Я открыл их заново. У меня и карта их есть. И я еще нахожу новые. Привел в порядок те, что были замусорены, в окна несознательные граждане из новых безумных горожан мусор кидали.

— Позвольте, — сказал Клюзнер, — кто же вам ключи от дверей выдал и позволил в люки залезать? Система люков — почти государственная тайна. Партизан вы, что ли? Подпольщик?

— У меня, — полушепотом сказал световой инспектор, — другая основная работа есть. Покровители высокие. Полулегальный я. Вот вы по специальности — кто?

— Композитор.

— Первый раз вижу въяве композитора. Настоящий?

— Настоящее многих.

— А я, видите ли, биограф-легендарь. Я составляю новые биографии тем, кому это нужно.

Они уже отошли от очереди и дошли до Трамвайного моста.

— Как — биографии?

— Ну, в подробностях, полная легенда, родители, место рождения, школа, институт, работа, если человек перемещался, всё о городах и селах, где жил, ну и так далее. Люди за мной известные. Политики, например. И человек я, если можно так выразиться, секретный, засекреченный, как разведчик.

— Должно быть, кроме политиков жулики имеются среди клиентов…

— Да, не скрою, блатари, не мелкая рыбешка, акулы-с.

— Покажите мне свои световые дворы!

— Если вы мне свою музыку покажете. Я вам телефон напишу, фамилия моя вам ни к чему. Звоните, договоримся. Меня зовут Пётр. А вы кто?

— Я Клюзнер.

— Мне кажется, у моей сестры открытка довоенная с вашим фото была. Только вы там на себя не похожи. Сестра балерин и актеров собирала. А музыка? Вы ведь мне сыграете? Вы где живете?

— Недалеко. В дворницкой возле дома Толстого, вход с набережной.

«Надо же, — думал Клюзнер, идя по Фонтанке, руки в карманы. — Пётр. Ключи от светового рая. Легендарь. Что за город».

Придя к акварелисту Захарову с новым этюдом, индеец застал в прихожей уходящую девушку, дочь Захарова от первого брака, дочь Катерины. Девушка в темно-синем платье в белый горошек заворачивала в кальку маленький квадратный планшет с изображением интерьера — темно-синие стены, деревянная золотисто-коричневая мебель, судовые часы, карты на столе, барометр. Она улыбнулась, на щеках появились две ямочки, и когда дверь за ней закрылась, в воздухе еще парила ее улыбка, а в большом зеркале в золотой раме, делавшем маленькую прихожую шире, плескался медовый оттенок ее круглых милых карих глаз.