Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Ведь их нельзя поймать. Почему это нельзя поймать?

— На них надо только смотреть, — объяснил он ей.

— Ну и смотри, — отвечала она, и на «выдувалку» ей стало наплевать.

«В самом деле, эта игрушка не для детей. — Он улыбнулся и согнал с дочкиного носа муху. — Самый обыкновенный обман. Вроде моего зажигания солнца. Вроде нашего притворства, будто у нас все в порядке».

Он зашвырнул «выдувалку» в дубняк — к пустым жестянкам и зеленым осколкам пивных бутылок. Лес? Обман. Свалка. «Только что белые грибы еще настоящие», — подумал он с удовлетворением и улегся на одеяло рядом с дочкой, с наслаждением вдыхая запах, веявший от ее волос: они пахли водой, песком и грибами. Он осторожно поцеловал ее в лоб и закрыл глаза.

Его разбудила прохлада. Он спал в тени деревьев, зонтик был сложен, девочка куда-то убежала. Он натянул на себя джинсы и майку и, заслонившись ладонью от солнца, пытался разглядеть жену с дочкой среди множества людей на берегу озера — верно, барахтаются в теплой вечерней воде. Он закурил сигарету. Курил и наслаждался вечерним покоем, навевавшим сладостную, безмятежную лень. На миг он поддался обманчивым чарам вечера, и ему показалось, что, как бы там ни было, все идет к лучшему. Собственно, не так уж трудно найти общий язык с Верой — должна же она понять то, что казалось ему таким ясным: им надо быть вместе, всем троим, навсегда.

Его встревожили невнятные крики, долетевшие с озера. Глядя на людей, в смятении суетившихся на берегу, он понял: что-то случилось. «Девочка, — подумал он, — девочка». На бегу отшвырнул сигарету; мелкие, острые камни впивались в босые ноги, но он не чувствовал боли. Видно было, что люди перестали суетиться и сбились в плотную кучу на каменистом пляже. Ему казалось, что он бежит уже целую вечность, а расстояние между ним и дочкой никак не сокращается. Девочка, конечно же это девочка, он убежден в этом.

Наконец он добежал. Сердце колотилось в груди, из горла рвался свистящий хрип, онемевшие икры тряслись мелкой дрожью. Локтями он пробивал себе дорогу сквозь стену нагих тел, окружавших тело его дочери; в ответ раздавались словацкие, чешские и немецкие ругательства.

— Дочка, моя дочка, — бормотал он. — Kind, mein Kind [22] Ребенок, мой ребенок (нем.) . .

Какой-то низкорослый толстый мужчина с розовым животом, вывалившимся из плавок, повернул к нему лицо, круглое, розовое, с дряблыми, обвисшими щеками. «Ну ты, чего вытаращился?» — Он яростно двинул ему локтем прямо в пупок; локоть затерялся в толстом, податливом слое жира. Лицо мужчины побагровело, он возмущенно и обиженно сказал:

— Das ist Frau. Frau [23] Это женщина. Женщина (нем.) . .

На миг у него закружилась голова. Он почувствовал облегчение, несказанное облегчение и признательность.

Наконец он оказался внутри круга и увидел широкую, потную, темно-коричневую спину мужчины, который склонился над лежавшей женщиной и целовал ее в губы; до него не сразу дошло, что это искусственное дыхание «рот в рот». Грудь женщины была обнажена, и мужчина одновременно резко и упруго сжимал ладонями ее грудную клетку. «Массаж сердца», — подумал он спокойно, и последние остатки напряжения как рукой сняло. Глядя на уверенные, решительные действия мужчины, он понял, что это, несомненно, специалист. Очевидно, это поняли и окружающие, их возбуждение стихало, некоторые уже уходили. Только какая-то худая, костлявая женщина истерически выкрикивала:

— Зеркальце, поднесите ей ко рту зеркальце!

Наконец мужчина оторвал свои губы от губ женщины, все еще продолжая массаж.

Он увидел Верино лицо. «Вера», — подумал без всякого волнения, просто и равнодушно констатируя факт. Он видел бледное лицо, застывшие расширенные зрачки, длинные, светлые, мокрые волосы, раскинувшиеся по камням. Он смотрел на нее и думал про девочку; облегчение и радость, что с дочерью все в порядке, были сильнее страха за жену.

С Верой что-то происходило, это было заметно по ее зрачкам. Мужчина громко перевел дыхание, не прекращая массаж; кровь начала приливать к щекам Веры.

— Вера, — произнес он, подавляя рыдание.

Мужчина оглянулся.

— Это ваша жена? — спросил он по-чешски и добавил успокаивающим тоном: — Все будет хорошо. К счастью, она была недалеко от берега. Острый желудочный приступ с небольшим коллапсом, но теперь все в порядке. Видно, съела что-то.

— Спасибо. Спасибо вам.

— Не за что, — ответил мужчина и добавил еще что-то, но он его уже не слушал. «Увидишь, дома все будет хорошо. Как прежде». Он вспомнил эти слова, сказанные дочке, только чтобы успокоить ее. Он не верил, тогда он вообще не верил, что по возвращении домой они снова помирятся, но сейчас, глядя на Веру, был твердо убежден, что не обманывал дочь. «Это не был очередной обман, — говорил он себе, — теперь все д е й с т в и т е л ь н о будет хорошо». В нем росла уверенность, что теперь Вера простит его, потому что им наконец-то будут найдены нужные, убедительные слова. Он глядел на нее и вдруг осознал, как сильно любит ее, и понимал, что сумеет сказать это и она ему поверит.