Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Утешила, нечего сказать, — буркнул он.

— Даже с этим не хочешь смириться, эгоист?

— Да, не хочу, ни с чем не хочу смиряться. Смириться — значит капитулировать.

— Смириться — значит понять. А понять в жизни — значит быть довольным.

— Ну и много ты поняла в жизни?

— Кое-что все-таки поняла… — сощурила она веки, словно тьма в комнате стала вдруг резать ей глаза. — Хотя бы то, что мне было хорошо с тобой.

Он промолчал. Сразу не нашелся что ответить. Только почувствовал, как чаще застучало сердце, и разозлился на себя за это. Он и теперь не захотел бы числить себя в хлюпиках, способных растаять из-за умильного словечка. Но он нашел и стиснул в темноте ее пальцы. Словно выразил этим свою благодарность.

— А года три или четыре назад… — начала она.

— Не вспоминай, не надо, — попросил он.

— Нельзя не вспоминать…

— Теперь ведь этого нет.

— Зато тогда было, да как еще было-то. Не могла я тебя понять. Страшилась за тебя. А ты все молчал и молчал.

Он и сейчас молчал, но она чувствовала, что говорить он будет.

— Тебе… тебе никогда не хотелось умереть? — спросил он наконец.

— Мне? — повернула она к нему лицо. — Хотелось один раз. В двенадцать лет, когда я была безнадежно влюблена в молодого историка, преподававшего у нас в классе. Он упорно не замечал моих томных взглядов, и мне тогда хотелось умереть. Это было страшно, но красиво!..

— И все же иногда, — устало сказал он, — иногда человеку хочется умереть — когда он думает, что все уже сделал, никому больше не нужен и жить ему не для чего.

— Жить всегда есть для чего, Вацлав. Хотя бы для самого близкого человека, которому ты нужен, даже если он не говорит об этом.

Помолчали.

Она чувствовала, что Вацлав лежит теперь рядом успокоенный и умиротворенный, как после исповеди.

— Сейчас и я это знаю, Квета, — прозвучал в темноте ровный и ясный голос. — Но тот ужасный день, когда в последний раз я вышел из проходной нашей типографии, закрыл за собой дверь корректорской, будто закрыл дверь жизни… И сразу впереди не оказалось ничего, кроме долгих пустых дней. Ненужных дней.

— Но такая пора наступает для каждого, Вацлав. Надо только уметь ее пережить.

— Уметь пережить, — повторил он, — это ты верно сказала. Всегда надо только найти в себе силы и пережить. Как легко это говорится…

— Тебе не трудно на минутку приоткрыть окно?

— Зачем? Разве здесь жарко? — удивился он.

— Немножко душно, — сказала она и несколько раз с усилием глубоко вздохнула.

Он подошел к окну, отдернул занавесочку и распахнул одну створку.

Воздушная струя была такой студеной, что он поежился. Но не ушел, а, плотней запахнув ворот, ждал, пока она попросит закрыть.

Она ощутила ночной воздух уже после того, как ее обволокло им, как обволакивает человека благовонием, крепнущим постепенно, чтобы тем сильней одурманить. Вот и ее теперь словно бы одурманило пронизывающим холодком, едва она почувствовала его дыхание на своем лице, на шее и неприкрытых руках.

Когда, захлопнув створку, он снова лег, она сказала:

— Сначала я подумала, здесь все такое же, как было тридцать лет назад… Но это только казалось… Здесь-то и правда все как было, но что-то изменилось в нас…

— Завтра будет хорошая погода, — сказал он. — Ночь ясная.

— Я благодарна тебе, Вацлав, за то, что ты привез меня сюда. Благодарна. И рада…

— Скорее, это я тебе благодарен. В ту ночь… тридцать лет назад я, наверно, говорил тебе другие вещи. Наверно, более приятные. Ты уж прости.

И, совсем засыпая, пробормотал так тихо, что едва ли можно было расслышать:

— Утром нарву тебе диких роз…

Он вышел спозаранку, на цыпочках, чтобы ее не разбудить. Натянул только брюки, а пальто накинул на пижаму. Еще во время прогулки накануне он заприметил пышный алеющий куст диких роз за тропинкой, которая вела к лесу.

Хотел нарвать их целую охапку, но сорвал только три, еще не развернувшиеся после ночи. По лестнице он взбежал так проворно, что едва не задохнулся. Тихонько открыл дверь, еще тише приблизился к кровати и опустил розы на одеяло, поверх которого лежали ее руки.

— Квета, — шепнул он и наклонился над ней.

Он видел, что глаза ее закрыты, а на губах застыла странная, какая-то счастливая улыбка. Когда она не ответила и даже не открыла глаз, он произнес еще раз уже громче:

— Квета, смотри, я принес тебе розы!..

Он долго не мог понять, что она уже отошла. Наверное, во сне. А может, и тогда, когда он рвал для нее эти розы.