Ян Ленчо - Соло для оркестра

Милан остался ждать ее до конца смены; от него несло спиртным, но, может, это он для храбрости, говорила себе Анка, дорогой оба больше молчали, в селе пахло дымом из печных труб, дома была одна мать, кого это ты к нам ведешь, спросила, приставив к глазам ладонь и прикрывая ею неприветливо нахмуренный лоб. Сама угощай, бросила она Анке и отошла к плите. Анка поставила на стол бутылку, не без умысла поставила, а Милан знай себе опрокидывает стопку за стопкой, пока не потянулась в дом вся семья, отец с Мишо, а за ними и будущие супруги, сестра-учительница с Лойзой. Тут-то и началось, кого я вижу, наконец-то молодой зятек вернулся, с места в карьер брякнул отец. Анка скрылась в боковушку, мать ее выставила, девке и впрямь пора замуж, сама выбрала такого, куда хотела, туда и залетела, заодно три свадьбы сыграем, Мишо как раз приспичило жениться, да и этим двоим уже припекает, а младшей, упрямой головушке, самое время в хомут. Анка и опомниться не успела, а Милан не говорил ни да, ни нет, только ухмылялся на такой оборот дела, захомутали и его, во всем этом самым нестерпимым для Анки было то, что не он первый заговорил о женитьбе.

Свадьбы справили в январе, сразу три молодые пары вышли из ворот, было на что поглядеть. Забили здоровенного борова, поскручивали курам головы, благоухала сдоба, ваниль, дух забивало от трескучего мороза, Милан к концу веселья накачался, на все и всем отвечал глухими смешками, но люди старались не замечать, лишь свекровь на прощание обронила, что из ее сына муж будет никудышный, печься о других не в его нраве.

А дальше не успела Анка опомниться, как уже ездила в «Милэкс», тридцать километров автобусом, уже носила под сердцем первенца, жили, правда, пока у ее родителей, но уже ставили совсем рядом собственный дом. Анкины родные считали, что зять построится без труда, была бы охота, помощниками и нужными знакомствами он не обделен, хватит из материного горшка есть, сказала мать, из своего вкуснее, захотите — будет и у вас дом.

Это правда, вяло соглашалась Анка, плохо переносила она первые месяцы беременности, но что это в сравнении с муками, которые она принимала, поджидая, когда же вернется домой муженек и возьмется за дела на стройке. Мать выразительно поглядывала на стенные ходики и подливала масла в огонь: меня на мякине не проведешь, талдычила дочери, мне он своими байками голову не задурит — дескать, материал достает, а как с нужными людьми не выпить? Откуда-то мать прознала, что зять попал в дурную компанию, где не брезгуют темными махинациями, куда втянули и его, не дай бог попадутся, то первым и подставят. И женщины среди них есть, скотницы с фермы, паленку им носят, старые бесстыдницы, дочь моя, видела б ты их!

Ничего, вот родится сын, внушала себе Анка, и все войдет в свою колею, может, это его образумит, потянет домой, к ребенку.

Она была уже на седьмом месяце, и вот как-то раз мать настояла пойти и привести его.

Стоял мороз, скользко было, ох, как ей было скользко, когда она шла вот так, незваным гостем, покорилась, безвольная от усталости, материной воле, хоть и не верила ей, надеялась никого не застать, однако ж застали, а что тут такого, огрызался хозяин, я как раз свинью заколол, имею право кого хочу позвать на убоину!

А она почти ничего не воспринимала, лишь когда больно заворочался ребенок, попросила: пойдем домой, Милан, пойдем со мной! Но он встал из-за стола, вздернул подбородок и отрезал: не пойду, знаю, кто тебя подначил. Тут вмешалась мать, подняла крик, всем досталось, особливо женщинам и хозяину дома, а зятя своего возлюбленного взашей вытолкала из-за стола и погнала домой как скотину какую, он потом упился вусмерть и с тех пор звал ее не иначе как старой хрычовкой, ничто его больше не могло смягчить, даже рождение сына. Не было у них в семье ни любви, ни достатка, через полгода Анка вернулась на работу, уже мастером, Бета презрительно смерила ее своим долгим косым, а все ж метким взглядом. Поздравляю, сказала. Анка вся сжалась и ничего не ответила. За ребенком приглядывала мать, стройка не подвигалась, мать частенько не скрывала своего недовольства, только вас нам и не хватало на шею, не в деньгах дело, хоть и столуетесь у нас, а в том, что дальше с тобой будет. Хоть вы меня не мучайте, мама, отвечала истерзанная Анка, я уж и так наказана. Куда хотела, туда и залетела, твердила мать, и что ты в нем нашла? Я уже наказана, повторяет Анка, но у матери нет сердца, это еще что, говорит, главное-то впереди. Анка отталкивает тарелку с горячим супом, поворачивает к безжалостной матери побелевшее, страдальческое лицо, типун вам на язык, кричит, я ведь жду второго ребенка!