Ян Ленчо - Соло для оркестра

Он улавливает отчаяние в голосе и видит искаженное ужасом женское лицо. «Где у вас глаза-то были, глупая вы женщина?» — ругается человек в черной шляпе. «Как такое в голову могло прийти! Оставить ребенка играть на лодках. В такое время! Вечером! Да вас посадить надо!» — возмущается кто-то. «Милиция, милиция! Ну конечно, вот так всегда. Где надо, там их нет!» — кричит какой-то бородач рядом.

Он решается; хотя нет, за него решают эти обезумевшие и полные отчаяния глаза с их мольбой о помощи. Ему даже не приходит в голову удивиться, отчего все эти люди вокруг только кричат и ничего не делают. Секунда — и он уже без плаща, а дальше — холод, и дрожь, и плеск воды. Метрах в десяти от него взметнулись руки, показалась голова и опять руки. Закрыв глаза, он делает рывок за рывком вперед. Чувствует, как тяжело плыть, брюки и свитер уже пропитались водой; кажется, что вместо рук куски свинца. Осталось три взмаха, два, один — и вот он держит ребенка за волосы. Теперь плывет медленно. Ощущает во рту вкус грязной воды. И понимает, что вряд ли одолеет оставшиеся несколько метров; силы на исходе, и его охватывает ужас. Сейчас он, пожалуй, не столько плывет, сколько просто держится на воде. Уже совсем темно; до его сознания не доходят крики и подбадривающие возгласы с берега. Знает лишь, что должен доплыть, и судорожно сжимает в руке мокрую прядь волос.

Достигнув наконец берега, он силится еще и приподнять малыша. Ему протягивают руку, а у него нет даже сил за нее ухватиться… Но вот ноги его нащупывают твердые плиты набережной. Ему что-то говорят, но он не слышит, да и стоит ли вслушиваться? Пытается отыскать свой плащ. Тот заляпан отпечатками грязных подошв, но он все же надевает его. Возле уха шелестит: «Я уже было снял пальто, но ты меня опередил!»

А потом до него и вовсе не доходит ничего, кроме неясного шума. Медленно, держась за перила, он поднимается по лестнице, минует зевак; ему холодно, с брюк стекает вода. Садится в пятнадцатый трамвай и закрывает глаза от усталости.

Но его тут же начинают тормошить. «Эй, парень, кто платить-то будет? Дух святой?» Он, не глядя, лезет в карман и вытаскивает проездной, весь размокший; слышен крик водителя: «Вот-вот, напьется, вываляется в луже, а в трамвае потом свинарник!»

Опять закрывает глаза и уже не видит, как все оборачиваются в его сторону. Его знобит, к горлу подступает дурнота. Он выходит из трамвая, бредет домой, шатаясь, поднимается по лестнице, звонит — и последнее, что еще до него доходит, это отцовская затрещина и слова: «Погляди-ка, до чего хорош! Даже стоять не может. Черт побери, ну уж на этот раз я ему устрою».

Но ему на все плевать, оглушает пронизывающая боль в висках, и он куда-то проваливается, летит в головокружительную бездну.

Перевод с чешского И. Безруковой.

К горлу подкатывает то ли смех, то ли плач, охваченная непонятной радостью, не владея собой, она кидается к окну, отодвигает занавеску, но машины уже и след простыл, вот и хорошо, уже уехала, сгинула в темной глубине улицы, сумрак поглотил и машину, и Камила, вот и хорошо, говорит себе Анка. А ведь всего минуту назад она проводила его до калитки и сказала не без упрека: «Отчего ты так на меня смотришь, иль не нравится что?» Он точно ждал этих слов, люблю, вырвалось у него, смотреть на тебя, напротив, очень ты мне нравишься, оттого и смотрю, нравится, как ловко ты со всем управляешься, любы мне и руки твои — никогда они не знают покоя. И, схватив ее за руки, стал целовать их, но тут она вырвалась и вернулась в дом сама не своя. И вот стоит теперь у окна и заново все переживает, и эти его слова, так ее разбередившие, отгоняет их от себя и тешится ими, как только женщины умеют тешиться ласковыми мужскими словами, душа ее зазывает их в укромный свой уголок, как зазвала она его самого сегодня на ужин. Поужинай с нами, если домой не торопишься, вырвалось у нее невольно, когда он подвез ее к дому. Она была благодарна ему уже за то, что он с такой готовностью съездил в аптеку за лекарством для малыша, а уж отвозить ее домой и вовсе был не обязан, да она и не просила, сам вызвался. Ну и пускай, по крайней мере, собственными глазами увидел, каково живется разведенной женщине с тремя детьми, через стенку с бывшим мужем-пьяницей, занимающим вторую половину дома, несладко живется, а тут еще эти тридцатикилометровые, изо дня в день, поездки на работу, где у нее, у мастера, под началом три десятка баб.