Ян Ленчо - Соло для оркестра

— Пойдем, батя, вдвоем вниз, вместе веселее будет.

Старик поднял голову, но она тут же снова упала на стол. Он уткнулся в него лицом и обхватил руками лоб, словно защищая свой сон — плеск дождя и тихий, озабоченный голос: «Штевко, ты чего не спишь?»

— Ты что сказал? Что-о? — отозвался он из своего сна.

— Говорю, домой пошли!

Старик вскочил, мутные глаза его блуждали…

— Домой? Домой нас понесут, Матё.

Шаря по столу в поисках кувшина, он бормотал:

— Пей, Матё, выпей за мое… здоровье… потому как все… все еще… все это…

Голова его снова стала клониться.

Матё нагнулся к старику:

— Не буду больше, батя, с меня хватит. Вона ночь на дворе, темнота, а дорога трудная.

Старик не ответил, распрямил ладони, вытянув пальцы, и глубоко дышал.

Утром его нашли в каменоломне.

Он лежал на зеленоватой скале, скорчившись, волосы его были покрыты инеем. Неподалеку от него валялась сума с куском замерзшего хлеба. Мужики выбрались из каменоломни и пошли по его следам.

Они шли вдоль занесенной снегом колючей проволоки, прямо по старой дороге. По телефону вызвали врача. Врач приехал, осмотрел его и сказал:

— Хорошая смерть.

Перевод со словацкого И. Ивановой.

Моросит. Моросит всю вторую половину дня. Он медленно шагает по мокрому тротуару, глубоко засунув руки в карманы. Еле бредет. Не торопится. Ему некуда торопиться. Равнодушно скользит взглядом по блестящим плитам тротуара и по облупившимся стенам домов, мельком смотрит на витрины, поднимает глаза на идущих мимо прохожих. И вновь его взгляд, как будто утомленный однообразием, возвращается к поблескивающим плитам. Он раздражен и издерган. Ему чего-то недостает, но он не мог бы точно определить, чего именно. Понимает, что это бесцельное шатание по улицам — пустая трата времени, но ему все равно.

Дойдя до набережной, он сядет на пятнадцатый и поедет домой. Поужинает, и отец спросит (как, впрочем, и каждый вечер): «Ну, что в школе?» Он, как всегда, ответит: «Да все то же, ничего нового». А мама скажет: «Наш мальчик такой странный, другие хоть спортом занимаются, а этот…» «Да ладно тебе», — буркнет он и какое-то время поскучает у телевизора, потом пойдет к себе в комнату (где спит вместе с четырнадцатилетней сестрой), будет какое-то время читать и переругиваться с ней, потому что она захочет покурить, а он не позволит, как и вчера, и позавчера вечером («вот врежу пару раз!»), и закурит сам, погасит свет и будет глядеть в темноту и мечтать об иной, куда лучшей жизни, чем его теперешняя. Там он всегда бывает не самим собой, а другим, особенным, в точности таким, как герой последнего фильма. В конце концов он уснет и станет именно тем, кем хотел — на целых семь или восемь часов.

Потом он просыпается, встает, спешит в школу, чувствуя, как у него с каждым шагом портится настроение (все время одно и то же, ничего нового!), а там распинается перед ребятами о своей девушке (для которой придумывает имя, потому что девушки у него нет), позволяет собой восхищаться, но самому себе вовсе не кажется героем, ему неприятно, он понимает, что надо бы и взаправду найти какую-нибудь девушку. Он возвращается домой, где его никто не ждет (все на работе и приходят только вечером). Одиночества он не переносит, а потому спешит на улицу. Его тянет в толчею, к витринам, кинотеатрам, он идет слушать шум трамваев и машин, крики и обрывки разговоров. Там ему все так же скверно, но это лучше, чем остаться с ребятами и слушать их болтовню о девочках, которые у них были, есть и когда-нибудь будут.

Вот и сегодня, как и каждый день, он шагает к набережной, чтобы… На краю тротуара стоит старушка с белой палкой. Она переминается с ноги на ногу и постукивает палкой по бетонному бордюру, делает несколько маленьких шажков и боязливо останавливается. Он подходит к старушке, берет ее за руку и переводит на другую сторону; не дожидаясь благодарности, опять засовывает руки в карманы и бредет дальше, к набережной.

Дождь перестает, но вокруг по-прежнему сумрачно; свет дня постепенно меркнет, зажигаются первые фонари, а по улицам расползаются все удлиняющиеся тени. Он выходит на набережную, и сразу в уши врывается пронзительный крик и зов на помощь. Почудилось, думает он, потом настораживается: пронзительный крик слышен снова и снова. Он бежит на крик, его гонит любопытство, хочется знать, что случилось, и ничего не упустить. Сбегает по ступенькам к воде. Видит кучку людей, человек десять, слышит возбужденные голоса и среди них различает тот, пронзительный: «Боже, да помогите же кто-нибудь! Ведь утонет! Павличек… Павличек!»