Ян Ленчо - Соло для оркестра

Старуха сидела в кухне у окна и шила что-то. Когда он вошел, она подняла на него васильковые глаза и молча наблюдала за его поисками в буфете.

— Ты что ищешь, Штевко? — мягко спросила она наконец.

— Да… свои ключи.

— Ключи? С каких же пор ты держишь там ключи? Ты их клал туда в войну, когда в мастерской жили русские.

Старик хлопнул себя по лбу.

— Ну, видала такое! Я уж совсем одурел.

— Вот и я дивлюсь. Куда ты собрался-то?

— Пойду наверх, надо кончить рядок по-над лугом.

— Ты же говорил, что листья в саду сгребешь.

— Сад подождет, первей виноградник, потому как, когда подсохнет, останется на смех тот рядок как заплатка.

Жена прошуршала полотном и замолкла.

Старик открыл было рот, но ничего не сказал и, обернувшись уже в дверях, спросил:

— Слыхала?

— Как не слыхать, не глухая.

— Да я не про взрывы… а что на деревне говорят про камень. Хотят выбрать камень по самый бор.

Она подняла глаза от шитья и добавила:

— Заодно и нас уберут отсюда.

— Кто тебе сказал?

— Заходила Бетка, молока принесла, вчера, мол, в комитете про то говорили.

Старик оборвал ее:

— Болтают только! Так ли оно на самом деле? Нас-то куда денут?

— Вроде хотят в твой дом переселить, кооператив освободит две комнаты.

— Ха! — Он презрительно оттопырил губы. — Небось две передние, с прогнившими половицами?!

— Почем я знаю которые? Люди так говорят.

— Геленка, а ты веришь им?

Жена кротко улыбнулась.

— Верю — не верю… почем я знаю? Только начнут люди болтать — и уж точно чего накаркают.

У старика вздулись жилы на лбу.

— Один дурень сбрехнет, а другие повторяют за ним, думают: врать — не мякину жевать, не подавишься.

И, резко отвернувшись, он ушел в мастерскую. Проходя под окном, заметил мимоходом:

— Сегодня, скорей всего, поздно вернусь.

Старуха вздохнула и снова взялась за шитье.

С сумой через плечо и с палкой в руке направился он в путь, на полого поднимавшийся холм. Шел легко и уверенно, на память зная удобную дорогу. Машинально обходил препятствия, погруженный в свои мысли и сердитый. Дорогу ему освещал какой-то необычный свет, да и сам воздух и почва были словно призрачные, из воспоминаний. Время как-то сбилось для него, и он не знал, полдень сейчас или еще утро.

И не давал покоя все тот же шмель, он гудел то тише, то сильнее, словно догонял его и снова отставал, и гудение его все больше походило на людской говор, на неразличимые голоса людей в комитете: они обсуждали дела о дороге под его ногами, о доме, где сейчас жил, и о двух передних комнатах в доме отца.

Выходит, дорогу эту перекопают, а с карты сотрут, уничтожат.

Дороги не станет, а что же будет? Он напрягал ум, силясь представить себе то, чего еще не было в действительности, но видел мысленным взором лишь какой-то мутный туман. Это было вне его понимания. Пустота. Ничто. Вместо твердой почвы под ногами и уверенности, которая несла его, как конь седока.

Запыхавшись, он остановился и повернулся лицом к деревне.

Внизу ему видна была дорога между двумя рядами молодой акации (отец жив был еще, когда спилили старые деревья), гонтовая крыша, широкая закопченная труба с жестяной покрышкой, деревенские гумна, ярко-зеленая трава на задах и желтовато-зеленые вербы над ручьем. Отсюда он видел каждое новое деревце, каждую новую планку в заборе, прогал в черепице, сорванной ветром или снегом. Отсюда даже ночью виден был светлый берег со старым тополем, на который он не раз забирался, охотясь за дремлющими совами. Отсюда он видел все, и костистую культю тополя, снизу увенчанную неистребимой зеленью…

Еще и этой весной он устоял.

Каждый год ждет старик, что тополь унесет половодьем, что в него ударит с быстрым течением бревно. А он? Как стоял, так и стоит.

Что его только удерживает?

Уж не ждет ли он, пока Штефан вернется «под родительский кров»?

Родительский кров никогда не был для него родным домом. Там властвовал жесткий отец с патриархальными замашками, который так и не понял, откуда в его роду взялась эта «паршивая овца», «иноверец» с зеленовато-светлыми глазами…

Штефану принадлежал там только лужок, тополь, река да высокий глинистый берег, за которым раскинулся широкий мир, куда ему хотелось убежать уже с малых лет. До сих пор все это видит он во сне. И что же — теперь вернуться туда? Оживить сны, как ожила скала? Вернуться в каменный дом, где бродит тень отца? Спуститься вниз, на самое дно засыпанного годами прошлого, снова взяться за ручки дверей, повернуть заржавелым ключом? Снова войти в дом, похожий на заросший диким виноградом склеп? Снова слушать многоголосие в коридоре, во дворе, кладовых и хлеву, слушать, как в пустоте пищат мыши, прислушиваться к завыванию ветра…