Ян Ленчо - Соло для оркестра

Обогнув дом, они вернулись к шезлонгу. И застыли в изумлении.

Шальная пулеметная очередь прошила шезлонг. Прорванный полосатый тик лохмотьями свисал на траву; пень, на котором недавно сидел Войта, был надколот…

— Ну, как мы себя чувствуем? — спросила сестричка. И, не ожидая ответа, добавила: — Будем вставать.

Войта промолчал. Он видел себя, молодого, стройного и здорового, а рядом — ту девушку в синих шортах, с карими сияющими глазами, внимательно рассматривал обоих в тот момент, когда они уставились на шезлонг. Потом юноша поднял руку с огрызком яблока — огрызок был большой, Войта успел откусить всего два раза — и швырнул его через живую изгородь куда-то в поле.

— Поднимаемся, поднимаемся. — Сестричка стащила с Войты одеяло.

Оно было не клетчатое, а обыкновенное, коричнево-зеленое. Сестричка сняла полиэтилен, прикрывавший торф, и ловкими движениями начала сгребать с его живота еще теплую грязь. Войта смотрел на свое выступающее из торфа тело, на порозовевшую от влажного тепла кожу — на себя, уже ничем не напоминавшего того юношу у шезлонга.

Снова попасть к тому дому удалось только через две недели. Дом был заколочен. Потом Войта ходил туда регулярно. Но напрасно. Ставни были закрыты.

Он возвращался на это место с неотступной мыслью, что должно быть какое-то продолжение. Ведь смысл столь удивительного события не мог сводиться к тому, что все лишь началось. В тот день для него началось все. Большего, пожалуй, и начаться не могло.

Ставни открылись только после войны. Поднимаясь по склону, он увидел, как поблескивает стекло в окнах. Взбежал на холм, набирая в легкие благоухающий сиренью воздух. За живой изгородью цвела белая и лиловая сирень, в небе цвели белые облака, каменный дом тоже цвел, тайно и неприметно.

— Кого вы тут ищете? — спросил незнакомый старик, который жег за изгородью сухие ветки.

Войта назвал имя. Только имя.

Старик ее не знал, но дал Войте адрес прежних домовладельцев. Войта поехал искать их в Прагу. Там жили чужие люди с другой фамилией. Нет, о такой девушке они никогда не слыхали. Маша исчезла. Он надеялся ее найти. Ждал.

В душевой кабине по деревянной решетке забарабанили струйки теплой воды. Войта начал смывать с кожи полосы грязи — рассеянно, без всякой последовательности. Человек ждет, а время бежит, и с бегом времени он ждет всегда на новом месте.

— Ну-ка, покажитесь. — Сестричка взяла из его рук шланг душа. — Я помогу вам. Что сказала бы ваша супруга, если бы вы притащили домой этакую грязь?

— Я не женат.

— Ваше счастье, ей-ей, ваше счастье. — И она направила струю ему на спину.

Счастье?

Когда она проводила его по коридору в комнату отдыха и стала заворачивать в сухую простыню, уже забыв, о чем только что шла речь, он сказал ей, не мог не сказать. Никогда это не было ему так ясно, как теперь.

— Счастье… — сказал он. — А вы знаете, сестричка, что такое счастье? Это то, чего мы ждем.

— Да? — произнесла она.

Но в глубине души Войта был убежден, что счастье не в ожидании.

Он лежал, чистый, распаренный теплым душем, завернутый в простыню, уже снова один, потому что сестричка ушла обкладывать торфом другого пациента. Разумеется, ждать — какое в этом счастье? И еще вопрос: не слишком ли долго он ждал? Возможно, где-то допущена ошибка. Ждать — и только ждать! Возможно, надо было строить жизнь как-то иначе. И все же в сказанном сестричке он ничего не стал бы менять.

За стеной шумел дождь, но в комнате отдыха было сухо и тепло. И Войта отправился по знакомой, пронизанной солнцем дороге вверх по склону. Но что-то в этой дороге теперь перестало ему нравиться.

Перевод с чешского В. Каменской.

— Спешку придумали нетерпеливые люди, которые всегда недовольны, — медленно проговорил пан Польцар, крепко держа меня за руку.

— Ты, Лукашек, побудь тут со мной. До завтра еще столько времени, мало ли что может случиться, обожди ты с этим велосипедом. Может, ты завтра и не поедешь.

— Ну да! Еще как поеду! Мне нужно занять первое место! — выпалил я в обиде.

— Ах, извините, тогда беру свои слова обратно. Раз нужно, значит, нужно. Занимай первое место. А я тебе тогда поднесу медаль. Но все равно погоди маленько, нам с тобой надо тут кое-что доделать.

Нам? В ту минуту я стоял в дверях нашего туалета и по команде пана Польцара подавал ему различные инструменты. Он что-то ловко привинчивал в бачке, толковал при этом о системе, о времени и бог знает о чем, балансируя на маленькой табуретке, которая нестойко держалась на большом стуле.