Пол Теру - Чикагская петля

Он не задавал никому того вопроса, который его мучил, потому что боялся услышать ответ. И больше всего его мучило то, что, возможно, истинное положение вещей очень легко установить. Он хотел, чтобы это было очень трудно, но в то же время он хотел быть оправданным.

И поэтому он начал собственное расследование. Надо было начать с Шэрон. Он вспомнил, как она сказала тогда таксисту адрес: «Саус Блу Айленд Авеню, около Троуп». А что если все это просто плод его разгоряченной фантазии, просто из-за его затянувшегося поста и голодания? И не было ни той ночи, ни той женщины, ни красного платья? Он хотел знать наверняка. Возможно, по этому адресу вообще нет никакого жилого дома.

Но он там был — восьмиэтажный монстр из коричневатого кирпича с облупившимися оконными рамами, с дверью, расписанной из баллончика огромными инициалами, словно клейма, нанесенные какими-то дикарями. Все нижние рамы были опалены. Паркер этого не помнил. Был ранний вечер, и если Шэрон существовала. то она должна была быть дома.

Паркер оставил свою машину в квартале отсюда, на Саус Вотер Маркет, где столпилось несколько копов. Это был нехороший район, и Паркер очень переживал за свой автомобиль. Он прошел вперед, рассекая жаркий душный воздух, радуясь, что видит незнакомые здания и кривые улочки. Он думал: я здесь никогда не был.

Под звонками не было табличек с именами. Входная дверь была сильно искорежена, замок вырван. Лестничные клетки были душными и темными, ему стало трудно дышать. Он поднялся на три пролета и чуть не чихнул. Его глаза слезились от пыли. Здесь тоже не было таблички с именем.

Дверь была покрашена в черный цвет, а с потолка свисало несколько жвачек. И пусть даже ему откроет дверь незнакомая напуганная женщина и обвинит его в попытке вторжения в ее дом! Он, по крайней мере, узнает правду. Он даже хотел, чтобы она обвинила его. Пусть даже устроит отвратительную сцену, ударит его, но он будет жить.

Паркер нажал на звонок, имеющий скорее раздражающий, чем приятный звук, который, казалось, разлился эхом по всей громадной площади квартиры.

Он позвонил второй раз и третий, наполняя все комнаты эхом этого звука, и только потом увидел, что дверь закрыта на все замки. Никого нет. Может, она переехала? Может, это не ее дверь?

Его настойчивые звонки насторожили соседку Она приоткрыла дверь, совсем немного, было видно только ее крупное лицо. На ней был фартук, волосы были растрепаны, она была явно разгорячена и напугана. Женщина слегка повернулась боком, и Паркер увидел огромный горб на ее искривленной спине. Она поспешила прикрыть дверь своими старческими дрожащими руками.

— Я ищу женщину, которая здесь живет.

При этом Паркер кивнул на черную дверь, закрытую наглухо.

— Ее нет.

Эта фраза вселила в Паркера надежду и ободрила его, ведь «ее нет» означало, что она просто не дома.

Но затем старуха добавила из-за уже почти закрытой двери: «Она умерла».

Затем дверь закрылась, и Паркера снова окутала темнота.

Он со всех ног выбежал на улицу, думая: «Я сейчас умру!»

Паркер не пошел домой — просто не мог. Он не мог бы сейчас вынести общества Барбары и в любом случае не желал ей ничего доказывать. И малыша он тоже бы сейчас не перенес. Паркер даже не смог бы удержать его на руках. Он бы сжал его слишком резко, и малыш раскричался бы. Казалось, что во всем доме есть только мама и малыш: их было либо слышно, либо видно.

Вдруг он остро почувствовал, что ему нужна Ева. Ведь она чужая. Он хотел доказать, что ей не стоит его бояться. Он понимал, что сильно напугал ее тогда, на парковке, и больше всего на свете ему сейчас хотелось развеять этот страх. Если мне это не удастся, если я не смогу успокоить ее, тогда я заслуживаю только смерти.

— Пойдем поедим где-нибудь, — оставил Паркер сообщение на ее автоответчике. — Я перезвоню тебе через часок.

Он вернулся в Лоуп и бродил там, размышляя, не зайти ли к себе в офис. Но вместо этого он продолжал бродить. Он медленно прошел по густой тени моста Эл, купил вечернюю газету и жадно просмотрел ее, надеясь найти хоть что-то новое о Вольфмане. Но об этом не было ничего. И Паркер пытался понять, каким же зверем должен быть убийца, чтобы заслужить прозвище Вольфман.

А еще он думал о том, что сказала бы Ева, если бы он спросил ее об этом убийце. Она бы еще больше испугалась, если бы Паркер заговорил об этом. Было совершенно ясно, что при одном упоминании об этом деле все вздрагивали, зная, что это было очень жестокое убийство. Но почему читатели знали об этом больше, чем он?