Агаси Айвазян - Треугольник

В Томске Мисак снова и снова вытаскивал из кармана конверт, сверял адрес. Улицы с таким названием не было… В справочном бюро тоже ничего утешительного он не услышал, наконец какая-то женщина, евшая мороженое, сказала ему:

— Кажется, на двадцать пятом километре, в поселке есть такая улица.

В поселке такая улица была, но номера домов кончались раньше, чем номер, указанный на конверте.

Постучал в дверь крайнего дома. Вышла женщина, кормившая грудью ребенка, указала пальцем в сторону далекого огонька.

— Если в том не найдете, значит, здесь уже не ищите.

В темноте, сопровождаемый собачьим лаем, поднялся Мисак вверх по пригорку…

Это был чистенький барак с цветником, разбитым возле дверей. В темноте все цветы казались фиолетовыми, они вились по стене барака и взбегали к подоконникам.

Мисак постучал в окно. Потом постучал сильнее.

Маленькая девочка, сидя за столом, читала книгу. Мисак, хоть и глухо, но слышал ее голос и удивлялся тому, что она его не слышит.

Постучал еще сильнее. Ожидая, пока откроют, постарался представить себе Гака. Каким он стал? Как выглядит?

— Кто там? — послышалось из-за стены.

Мисак кашлянул и снова постучал. Девочка не шелохнулась.

— Кто там? — спросил все тот же голос. Молодая женщина прильнула лбом к оконному стеклу. Потом открыла дверь.

— Кого вам? — спросила она.

— Гака, — сказал Мисак и виновато улыбнулся. — Венделина Францевича Гака…

И он протянул женщине свой конверт.

Девочка слышала их разговор, грустный разговор двух незнакомых друг другу людей. Девочка жалела Мисака за то, что он уже очень старый и что, наверно, тоже скоро умрет, как дядя Венделин… Девочка жалела его и в то же время радовалась, что сама она не старая и, наверное, никогда не будет старой. Потом она опустила свою русую головку на книгу и уснула.

— В прошлом году… Никого не было рядом, некому было даже похоронить его. Рабочие фабрики собрали деньги, фабком сумму выделил… Бедняга был совсем один.

— Когда он потерял семью? — спросил Мисак.

— Семьи у него никогда не было.

— Никогда… — грустно пробормотал Мисак.

Женщина стояла в дверях до тех пор, пока Мисак не спустился по тропинке вниз. Свет, падающий от двери, помогал различать в темноте тропинку. Потом дверь закрылась и свет исчез. В темноте виднелась лишь седая голова Мисака. Он плакал.

Потом он вышел на улицу, к людям, и немного успокоился. Так бывало в детстве — он успокаивался и засыпал, зная, что будет утро. А утро — это ясность, это жизнь…

Два месяца прожил Мисак в чужом городе. Его желание обосноваться вдали от дома, в каком-либо северном городе постепенно слабело. И все это — новый город, который был, новая работа, которая могла быть, — все стало казаться ему бессмысленным.

Наступила зима. Мисак как-то весь съежился, и то, с чем раньше он не мог примириться, сейчас вызывало у него лишь горькую улыбку. Со многим примирился Мисак. И все чаще подумывал о том, что он все еще нужен внукам, что он должен заботиться о них, опекать их до тех пор, пока руки умеют трудиться… Он должен быть рядом с ними, хотя бы даже ради того, чтобы снова не была накрест заколочена дверь его дома.

И он вспомнил свою семью. Вспомнил Ермон… И, странное дело, сердце не заныло от этого воспоминания.

Потом он вспомнил Карена — сына Петроса. И удивительное чувство охватило Мисака. Ему захотелось увидеть Карена, рассказать ему о своих раздумьях — много было у него мыслей, но слов, которые могли бы выразить их, Мисак не знал. Он знал только, что, если снова попытается поделиться с кем-либо своими тяжелыми раздумьями, его слова прозвучат наивно и смешно. И его не поймут…

Почему это люди не хотят понять друг друга?

Почему не понимают друг друга даже члены одной семьи?

Снег поскрипывал под ногами. А Мисак все думал… Как рождается вина? Где та точка, которая, получив некий толчок, расплывается, мутнеет и вступает в дикую круговую пляску?..

И Мисаку вдруг стало страшно — захотелось ему понять, где та точка, с которой началась его, Мисакова, беда, совершенное им убийство — эта великая вина перед всеми и перед самим собой… И Мисак подумал о том, что все беды мира имеют какую-то связь между собой.

«Люди беспомощны», — подумал Мисак. И пожалел всех, всех — и Гака, и Петроса, и Ермон, и Индзака… и больше всех самого себя.

Мисак вдруг остановился и сам себе сказал: «Мама!..» Губы его не шевельнулись, но слово, которое он произнес, было похоже на вопль.