Моника Летч - Год со Штроблом

— Приходите к нам все, да-да, все! Ничего, место для всех найдется!

Они однажды были уже в гостях у Кисловых, все, кто работал в первом цикле, и все устроились: кто на стульях и табуретках, кто на матрасах, а кто на валиках и подушках от дивана, — сидели, тесно прижавшись друг к другу, и смеялись, и разговаривали, и пили, и ели, и, конечно, пели. В такой компании да не запеть! И даже те, кто сперва прятал глаза и едва шевелил губами, потому что не знал слов, начали весело подтягивать, причем не только «Сегодня я весел…» [7] «Сегодня я весел…» — немецкая застольная шуточная песня. , но и «Калинку» или «Подмосковные вечера» и «Катюшу», ну и «На весеннем лугу» [8] «На весеннем лугу» — немецкая лирическая песня. , конечно. Они едва не грянули «Интернационал», потому что эту песню знают как-никак все. Да, но кто же, собственно, сбил их с этого пути, потому что, по совести говоря, там было не время и не место петь «Интернационал»? Хотя… Штробл силился припомнить все детали того вечера. М-да, гладко выбритым он выглядит не совсем таким замшелым, как в последнее время. «Зиммлер!» — вдруг вспомнилось ему, именно он подал тогда идею спеть песню о «лебервуршт» [9] «Лебервуршт» (саксонский диалект) — ливерная колбаса, одна из любимых национальных закусок. Есть много сортов, которые крестьяне и по сей день готовят сами. . В первый момент никто не понял, о чем он говорит, а потом оказалось, что и другие ее знают. Зиммлер, родившийся в тридцать третьем году, сказал, что песню эту он запомнил мальчишкой: после войны он не раз бегал следом за колоннами солдат, маршировавших по улицам его родного города. И он, Штробл, тоже вспомнил. Ему было семь лет, семь или восемь, но он, словно это было вчера, видел их перед собой — выходящих из ворот казармы туго подпоясанных солдат, в гимнастерках, пыльных сапогах и пилотках с красной звездой. Слов песни на чужом языке они не понимали. Но припев, который часто повторялся, жителям маленького саксонского городка по звуку напоминал «лебервуршт, лебервуршт». Прошло совсем немного времени, и люди в городке стали улыбаться:

— Опять они поют эту песню…

И для многих из них, которым столько раз грозили: «Вот дождетесь вы русских, узнаете, почем фунт лиха», — эта песня стала первым знаком того, что пахло миром в буквальном смысле слова: «Лебервуршт, лебервуршт».

Сидя у Кисловых, им с грехом пополам удалось изобразить кусочек мелодии припева, и лицо Юрия расплылось в улыбке, он понял, о чем речь, и хриплым голосом бывалого солдата затянул эту песню [10] Скорее всего речь идет о песне «Солдатушки, браво ребятушки…» , и наверняка в то мгновение не одному Штроблу почудилось, будто на голове Юрия сидит пилотка с красной звездой. И тут же Юрию, кто громко, кто вполголоса, стали подпевать остальные, и одним из тех, кому особенно по сердцу пришелся припев, был Герберт Гаупт, который потом рассказывал, каким образом ему удалось по решению комендатуры добыть для города целый эшелон с углем.

Потом они еще раз спели песню о «лебервуршт», в том числе и те, кто услышал ее у Кисловых впервые, потому что во времена, когда ее пели марширующие по улицам немецких городов солдаты, их не было на свете. Вроде Эрлиха, например, безусого непоседы…

А Шютц, кстати говоря? Тот тоже не может помнить, он родился в сорок пятом. «Да, знаменательные годы рождения, — думал Штробл, — знаменательные, или приснопамятные. Взять хотя бы Зиммлера, который родился в тридцать третьем, да и у меня самого не хватает каких-нибудь трех дней до трагического тридцать девятого года. Может быть, Эрлих — один из тех, кто родился в сорок девятом, точно я не знаю, а Герберт Гаупт, если мне не изменяет память, явился на свет божий еще при кайзере, примерно году в десятом [11] 1933-й — год прихода Гитлера к власти в Германии; 1939-й — год начала второй мировой войны; 1949-й — год провозглашения Германской Демократической Республики. … И все они работают в одной смене, а тогда, тесно сгрудившись, сидели в одной комнате. Умный партийный секретарь такую деталь обязательно использует в своей работе, в ней есть факт зримой политики. Не забыть бы сказать об этом Шютцу».

Но вот из коридора послышались, наконец, шаги Шютца, вот он входит в комнату.

— Теперь для меня кое-что прояснилось, — сказал он, не успев даже прикрыть за собой дверь.

— Вот и хорошо, — ответил Штробл отражению Шютца в зеркале, а потом повернулся к нему, протянул руку и сказал: — Этого часа я, старина, знаешь как ждал? Можешь мне поверить!