Яков Евглевский - Сердце внаём

От отца в доме оставались кое-какие инструменты. Их было вполне достаточно, чтобы осуществить мой план. Я пробрался наверх – открыл квартиру. Господи Боже мой! Словно тут пронеслась степная орда: все перетряхнуто, переворошено, обои содраны, из стола исчезли все бумаги, все оставшиеся фотографии, испарилась половина библиотеки… После суда они мне обещали кое-что вернуть. Ящик с отцовскими инструментами, к счастью, не тронули. Я достал оттуда молоток, долото, скребок, гвозди…» – «Но, Дик, – оборвал я, наконец, его повесть, – зачем вам понадобились гвозди? В полиции руками разводили. Вы бы все равно не смогли ими воспользоваться». Он ничего не ответил, помолчал и продолжил: «Сложил все это в мешок, бросил туда короткую лопату, а потом на кухне выбрал самый большой нож с деревянной ручкой, попробовал его пальцем и на всякий случай поточил. С таким-то реквизитом и отправился на кладбище. На обратном пути, уже на лестничной площадке, я заметил валявшийся под ногами клочок бумаги. Он, видимо, выпал из дверной обшивки. То была записка Люси с просьбой устроить ее сына». – «Где эта бумажка?» – «Я выбросил ее в урну… На такси доехал до кладбища. Сторожа спали, и я проскользнул вглубь по аллее. Я говорил вам однажды, что мне было совсем не страшно. Это бравада. Было страшно, поначалу – очень. Все-таки разница, когда ты совсем один или когда вокруг тебя одни мертвецы. Но вскоре свыкся. Все внимание было направлено на то, чтобы в темноте отыскать могилу. Днем я делал это молниеносно, но сейчас… Проблуждав минут двадцать по тропинке, я, наконец, увидел ее – узнал по склоненным над памятником деревцам. Подошел ближе, развязал тесемочки на калитке. Присел и грустно подумал, что в первый раз пришел к Анне без цветов. Конечно, исключительность случая извиняла, но я чувствовал некоторые угрызения совести… Распаковав мешок, решил взяться за долото: ведь мне предстояло снять верхнюю часть памятника – деревянный прямоугольник со срезанными углами. Не скажу, чтобы он дался легко: мастер постарался на славу, и на разрушение у меня ушло времени немногим меньше, чем у него на созидание. Когда доска упала на землю, по мне текли потоки липкого пота. Я то и дело вытирал их платком, который вымок – хоть отжимай. Но все же первая часть была выполнена. Это ободрило, и я принялся за вторую, наиболее трудоемкую – основание надгробия. Часы показывали без пяти три, и близость рассвета подгоняла вовсю. В жизни я так не работал, как в ту сумасшедшую ночь…

С основанием вышла заминка. Долото его не брало, у лопаты почему-то сломалась ручка, и никак не удавалось насадить совок на оставшийся обломок. Я понял, что без лома не обойтись. За ним надо было идти в контору – здесь же, через дорогу. Днем кладовая с инструментом всегда держалась открытой, но ночью… Ночью на двери, освещенной подвесной лампой, виднелся здоровенный замок. Действуя поочередно долото и молотком, я начал сбивать его. Вокруг стоял страшный металлический треск, будто некий робот-дятел долбил клювом по куску железа. К счастью, из конторы никто не показывался, да и в окнах не горел свет. Неимоверным усилием я сбил замок и вошел в кладовую. Среди образцового порядка у правой стены грудилась кучка ломов. Я выбрал отменный литой стержень, одного-двух ударов которого хватило бы для самого крепкого основания. С ним я и стал выбираться на улицу. Но в ту минуту, когда я, предусмотрительно обогнув сарай с противоположной стороны, уже стоял на дороге, у входа в контору раздался шум. Дверь скрипнула, и на пороге появился сторож с винтовкой в руках. Тотчас же где-то в глубине резко залаяла собака. Дом сразу оживился, в комнатах зажглись огни, послышались обрывистые слова. ”Кто тут? – громко спросил сторож, обшаривая глазами кусты и дорогу. – Кто тут?” Я не знал, на что решиться: то ли стоять на месте, то ли бежать, то ли попробовать незаметно уйти. Первое и последнее, ввиду близости собаки, было нереальным. Оставалось второе. Но едва я пошевелился, как глаза сторожа впились в темноту, и он различил то, что искал. «Стойте, – закричал он, – ни с места! Стрелять буду!» Эта угроза, напротив, подхлестнула меня, и я, не сознавая, что делаю, побежал. «Стойте! – задыхаясь на бегу, кричал мой преследователь. – Это казенный инвентарь. Его нельзя трогать. А-а, не уйдешь, со мной помощники!»

Мне надо было податься к выходу, а я, безумный, свернул прямо к могиле. Сторож не отставал ни на шаг. Мы почти одновременно вломились в калитку. Он попытался вырвать лом – я отскочил; он опять набросился на меня, завязалась борьба. Он был гораздо старше и, конечно, слабее, но я еле стоял на ногах от перенапряжения и был совершенно выбит из колеи. Поэтому схватка затянулась, и ни один не мог взять верх. Несколько минут мы, словно на турнире по перетягиванию каната, по очереди дергали лом к себе. Это занятие настолько увлекло нас, что мы, пожалуй, едва могли сказать, зачем вообще здесь очутились. Наконец, не желая больше продолжать борьбу, я поднял лом над головой и отшвырнул его в сторону. Он звякнул где-то на соседней могиле, и будто в ответ ему по кладбищу понеслись переливы свистков других охранников… К тому времени уже совсем рассвело, и в минуту передышки сторож увидел жуткую картину разрушений: отколотая верхняя часть с портретом, куски дерева, вытоптанная клумба, разбросанные инструменты. Второпях он не разобрал, что памятник временный, дешевый. ”Ах, вот оно что, – взревел он не своим голосом, – вот тебе кирка-то зачем! Сукин ты сын! Наживаешься на чужом горе! Грабишь могилы! Как таких земля носит?” Он сорвал с плеча винчестер, намереваясь, видимо, дать залп в воздух. Я опередил его, ударил по стволу – старик, не удержавшись на ногах, стукнулся о скамейку и потерял сознание. Но и я был на последней стадии нервного истощения. Только заметил, как вокруг внезапно потемнело, и ощутил во рту теплый вкус крови. Последнее, что успел уловить, это силуэты двух мужчин и рвущейся с поводка овчарки…