Яков Евглевский - Сердце внаём

Как догадываетесь, после информации из почтового ящика домой идти расхотелось. Я стал лихорадочно прикидывать, кто видел меня во дворе и как удобнее выскользнуть незамеченным. Сунул бумаги в карман, поднял воротник и, глядя под ноги, быстро прошел по двору. Никто меня вроде не узнал. О ночевке дома и речи быть не могло – пришлось в первый раз воспользоваться приглашением родителей. Я позвонил им в надежде согреться и, честно говоря, посоветоваться. Дальнейшее бегство от закона казалось мне мальчишеством, за мной не было никакой юридической вины, но после долгих странствий и таких повесток я был не в силах постучать в двери участка. Однако стоило мне дозвониться до родителей, как в ушах послышался рыдающий голос матери: “Дик, Боже мой, что случилось? Вчера были из полиции, с кинокамерой, с магнитофоном – велели сообщить о тебе, как только позвонишь или появишься. Тебя везде разыскивают. Ты что, преступник? Что там стряслось с этой… твоей так называемой женой? Куда там ее угораздило свалиться? Разве она умерла не от пищевого отравления? Почему ты не рассказал правду? У отца сердечный приступ. Господи, тебе за сорок, а от тебя одни расстройства – выходка за выходкой. Не хватает, чтобы утром твои фотографии появились в газетах. Есть где переночевать сегодня?..”

Всю ночь я бродил по городу. Посижу немножко в сквере, постою на набережной – и опять брожу, брожу по ночным улицам, не зная, что делать, как быть. Надо было пойти в полицию. Как веревочке ни виться… Так вот ведь… Под утро я постоял на разводе шотландцев у Букингемского дворца, а потом, сам не сознавая, зачем, поехал к Стелле. Она, к счастью, оказалась дома. Приняла меня очень хорошо, даже радушно. Вероятно, сказались мои редкие посещения. Она кормила меня, слушала мои приключения, временами хмурилась, временами усмехалась Ее развеселила возможность упоминания моего имени в отделе уголовной хроники. “Воображаю твою физиономию в газете! То-то сослуживцы порадуются, а заодно и первая жена!” Я молчал: мне действительно не улыбалась такая перспектива, а главное, я всецело находился во власти сомнений. Они буквально грызли меня, я превратился в комок нервов, переживал дикие ночные галлюцинации и чувствовал, что долго так не протяну. Стелла была не прочь воспользоваться мужским обществом, однако, увидев мое состояние, поняла, что многого здесь не добьешься. Она тоже насупилась и, постукивая костяшками пальцев по столу, обдумывала какие-то свои варианты. Затем скосила глаза на меня и предложила: “Дик, прогуляемся чуть-чуть с Рексом? Ну, хочешь, без Рекса?..” Я не отвечал. “Ну, давай в кино сходим. На дискотеку? В парк? Тоже нет? Тогда, может, в монастырь к католикам пострижешься? Времени для оплакивания за глаза будет. И полиция не тронет. А после смерти – к ней, в рай. Навеки вместе…” Не знаю, как я дослушал это до конца. Но когда дослушал и поднялся, мое выражение было таким, что даже Стелла испугалась. Стала удерживать меня за руки, убеждать, что пошутила. В таком настроении мы расстались, и то была наша последняя встреча.

Я снова ушел в уличные скитания, в бесконечную нравственную пытку… Еще несколько дней – безжалостно долгих и изнурительных, – хоронясь от всех, закрыв лицо, как уэллсовский Гриффин, странствовал я по Лондону. Полуголодный, невыспавшийся, продрогший, в несвежем белье – я и впрямь, наверное, слегка помешался, а может быть, и не слегка. Руки дрожали, глаза слезились и плохо различали предметы. Голова как-то припадочно тряслась и все время съезжала набок. Сердце… О нем я не хочу говорить. Не хочу говорить, Гарри, хотя профессор Вильсон, посетивший меня здесь, прежде всего спрашивал, как работало оно. В голове шумело, а мысли сузились до одной-единственной точки: я – Анна, Анна – я, мы – вдвоем. Больше ничего, только мы вдвоем. А сверху – освещающая нас гирлянда электрических огней, надпись на ее надгробии: “Спи спокойно, дорогая жена. Все твои заботы остались со мной”. Анна, Анна, шептал я, приди же ко мне, наконец, приди, окончи свою глупую игру. Скажи, что все это шутка, сон, видение, позвони, дай телеграмму – я примчусь на край света, куда хочешь, в Дублин, лишь бы увидеть тебя живой. Господи, будь ты и негритянкой, я поехал бы в саванну, в джунгли, жил в глинобитной хижине, если бы ты не захотела ехать со мной. Ну, приди сюда, Анна, вызволи меня из этого кошмара… Ночь молчала, и молчала река. Она негромко поплескивала за парапетом, и легкие осенние барашки разбивались у моих ног. И неожиданно образ Анны потух, а на мгновение вспыхнуло резко-красивое, насмешливое лицо Стеллы. Ее губы, словно ругательство, выплевывали в меня короткую фразу: ”Навеки вместе. Навеки вместе”. Я закрыл глаза, а когда открыл их, уже не видел перед собой никого – одно ленивое поплескивание волны. И здесь ко мне пришло мое решение. То самое, которое укоротило развязку. Которое свело нас с вами. Я повернулся и быстро зашагал домой. Тоже в последний раз. Я твердо решил соединиться с Анной. Как? Нетрудно догадаться. Но вначале мечтал посмотреть на ее лицо, сказать ей, что я рядом. Представлял, как шевельнутся ее черты, уже тронутые первым тлением, как оживятся руки, подавшись ко мне. И как моя кровь растопит ледяную ее постель, и нам вместе станет тепло и уютно.