Лариса Бортникова - Бабодурское (сборник)

Мышиный еще-не-король скинул камзол. Мышиный еще-не-король звонко шмыгнул носом. Мышиный еще-не-король бесстрашно выхватил сабельку из ножен, выпрыгнул из-под елки и пропищал почти шепотом: «Иду на вы…»

— Пли! — Генерал выплюнул приказ и рваные ореховые осколки одновременно.

— Пли! — Лейтенантны дали отмашку подразделениям…

— Пли! — затрещала скорлупа, и сто пятьдесят коричневых ядер лопнули, взорвались под железными челюстями.

Завизжала шрапнель, вспарывая пропитанный мандаринами воздух. Жалобно зазвенели стеклянные шарики — благовест ли, поминальная ли… «Лихие! Бравые! Браво-браво!» — застучали хрюшки плюшевыми копытцами.

— В атаку! — закричал Генерал.

— В атаку! — завопили Лейтенанты.

— В атааааку… Ураааааа!

Ать-два, ать-два, ать-два… Деревянный пол скрипел в такт. Ать-два. Солдаты маршировали шеренга за шеренгой, плечом к плечу, ладонь в ладонь… Ать-два… Лихо закручивались усы, сверкали шпаги, звенели аксельбанты… Ать-два…

Хуан-Антонио-Сальваторе ждал, вцепившись коготками в золотой эфес. Дофину очень хотелось метнуться под шкаф или просто лечь на спинку и закрыть глаза, притворившись мертвым. Ему хотелось вернуться обратно на чердак, который он привычно называл замком, и торчать целыми днями у чердачного окошка, которое он привычно называл бойницей… Ему хотелось стать самой обычной мышкой, маленькой и безобидной… Но на него, хрустя суставами и щелкая зубами, двигалась деревянная армада, безжалостная, тупая, жестокая, готовая кромсать все вокруг в клочки… А он был один… Совсем-совсем один. Хуан-Антонио-Сальваторе Первый трижды сглотнул страх. Неумолимым рождественским ужасом на него наступала смерть.

«Ах! Какой бесстрашный», — хрюкнул кто-то с галерки и замолчал.

«Ну, надо же… — Мария Николаевна, проснувшаяся от грохота падающих щелкунчиков, терла глаза. — Надо же… Заснула. — Старушка тяжело поднялась с дивана, зевнула. Недоуменно уставилась на пол, превратившийся в абсурдную иллюстрацию к поэме „Бородино“. — Ну вот. Попадали все. Поцарапались, наверное, — приговаривала Мария Николаевна, рассовывая щелкунчиков обратно по коробкам». Первый, пятый, сороковой… сто пятидесятый… Последний щелкунчик, разряженный в щегольской белый сюртук с золотыми генеральскими пуговицами, нехотя запихнулся кивером вниз. Ключик вернулся в жестяную банку из-под монпансье.

«Ой! А это что у нас тут такое?» — Мария Николаевна нащупала очки с перетянутой изоляционной лентой дужкой, нацепила их на нос, встала на коленки.

Хуан-Антонио-Сальваторе наблюдал, как две мерцающих заслонки приближаются к нему откуда-то с неба. Дофин был настолько истощен минувшей битвой, настолько изможден странствиями и голодом, что появление новой опасности воспринял как благословение.

— По крайней мере мы сражались достойно, — попробовал ободрить остальных Хуан.

— И надрали зубастым буратинам деревянные задницы! — прошептал Антонио.

— И не уронили нашего королевского достоинства! — Сальваторе, похоже, понравилось разговаривать.

Мария Николаевна — учительница биологии с двадцатилетним стажем — не боялась мышей. Даже мышей с патологией. Еще до школы Мария Николаевна работала главным лаборантом в одном из секретных НИИ, поэтому трехголовый мышонок, вывалившийся из вентиляционного люка прямо под елку, Марию Николаевну не напугал, скорее обрадовал. Она осторожно ощупала зверьку хребет, убедилась, что кости целы, и что грызун жив, здоров и либо в шоке, либо имитирует смерть. Мария Николаевна хитро улыбнулась и сняла с елки конфету, одну из тех, что днем притащил Жорка. Фольга соскочила легко, обнажив сладкую литую сердцевину. Мария Николаевна поводила шоколадом возле притворяющихся равнодушными носов и довольно хохотнула, заметив, как три пары ноздрей одновременно раздулись. И быстро отдернула ладонь, когда три пары челюстей впились в горчащую шоколадную глыбу.

Потом они сидели за праздничным столом, слушали речь Президента и пили Абрау Дюрсо — Мария Николаевна из высокого хрустального бокала, а Хуан-Антонио-Сальваторе из блюдечка. А уже под утро слегка подвыпившая Мари смастерила из конфетной фольги три миниатюрных короны, которые все соскакивали и соскакивали, и никак не желали держаться на порфироносном челе… челах…

Хуан-Антонио-Сальваторе, разбухший от шоколада и салата Оливье, валялся пузом кверху на фарфоровом блюдце и размышлял вслух.

— Королем быть непросто! Особенно когда бо́льшая часть наших подданных — чистые свиньи! — У Хуана заплетался язык.