Лариса Бортникова - Бабодурское (сборник)

— Ну эта еще куда ни шло, — пишу. — А первая (у него на руке старенькая татушка есть) какая-то дурацкая. Ты ее забей, что ли. Ну там, не знаю, сверху купола, кресты, всякое такое. Очень красиво должно получиться. Стильненько так. Ни у кого в Турции такого стопроцентно не будет.

— ОООО! Круто, — вдохновился ребенок. — Ща зазырю образцы и прям сразу и набьем.

И короче, я не успела ему ничего сказать, как он уже свалил из веб-пространства в реал.

Теперь сижу волнуюсь.

Очень волнуюсь.

Кажется, перетроллила сама себя.

Собственно, про Брускетоса.

Она у нас приютская и из клетки. То есть товарищ сидел до своих восьми месяцев в клетке с маменькой и не вылазил на волю. И не имел контактов с человеками. И был насторожен и ебанут. И любил пыльные углы и тайники и «аааааа! ща я спрячусь и никто меня не найдет никогда».

И вот три года прошло. Только-только мы начинаем приходить в кровать к человекам и ложить им свою пятнистую жопу на лица. Ненадолго. Но все же.

И при этом мы адски свиристим.

Мурлыкать и мяукать мы не умеем. Мы умеем свиристеть, как гигантский сверчок, и лаять, как маленькая ебанутая собачка.

Свиристящая Брускетта — это очень громко. Ооочень. Это как будто тебя посадили в кусты, а там миллионы сверчков, и они делают: «фффиииииирррррррррррыыыыфыыыыыииирррр».

Но приходится терпеть и жопу, и свиристенье, и то, что она не умеет лечь и лежать, а должна все это время (пять, десять минут) топтаться туда-сюда.

Гладить ее нельзя тоже. Можно чуть-чуть чесануть голову и убрать руку. Иначе она в шоке и убегает. На полдня минимум.

При этом Та Другая Кошкочеловек Агата просто тупо лежит себе на наших головах и тупо мурлычет.

Ту Другую — ее вообще нельзя обижать даже мыслью. Та Другая от любого стресса или шлепается в обморок, или ссыт, или все сразу.

Тонкая душевная организация у нас.

Говорят, бывают нормальные кошки. Просто кошки.

Это не к нам. У нас Отношения.

Приходила свекровь. Уходя, уволокла за собой на веранду кошек.

Дальше получилось так, что мерзлявая Агата быстро зашмыгнула обратно в дом, а Брускетон, занятый проводами «маменьки», этого не заметил. Да что Брускетон. Я тоже не заметила.

Через десять минут Брускетончик заскулил под дверью веранды, требуя пустить обратно.

Ну, пустила…

Брускетон при этом продолжал пищать и волноваться, как будто что-то такое очень страшное произошло. И бегать, то к двери на веранду, то в дом, то снова к двери.

— Агату ищешь? — спросила я.

— Пипи! — кивнул Брускетон.

— Так она, наверное, на веранде осталась.

— Пипи…

— Ну давай и ее позовем. А то хвост отморозит себе.

Мы пошли смотреть на веранду. Но Агаты там не оказалось, тут уже мы обе принялись волноваться. Мало ли, выскочила на улицу следом за свекровью. Психическая же…

— Пипи. Пипи. Пипи. Пипипии… — беспокоилась Брускетта.

— Блин. Что-то нет ее нигде.

— Пипипи.

— Ну да. Она у нас дура. Может и убежать.

— Пи! Пи!

— Да-да. Сейчас еще раз посмотрим. Не нервничай так.

На веранду — обратно. На веранду — обратно. В ванне посмотрели, в шкафах посмотрели, в уголке скорби под стойкой тоже. Нету. Звали обе. Шуршали едой. Обещали расческу.

— ПИ! ПИ!

— Агата.

— Пипи.

— Агааааата!

— Пииииипииииипииии.

— Блин. Ну ща оденусь, пойду на улицу. Нету.

— Пиииии.

Слушайте. Ну так мило, так искренне, так нежно тревожился наш Брускетон, что мне было ее невыносимо жалко. И я уже натянула джинсы, как увидела за шторкой на окне чье-то ухо с кисточкой.

— АГАТА! Ну ты бы хоть бы отозвалась. Мы ж тут с ума сошли.

Агата зевнула. Посмотрела на меня, как на больную.

— Брускетта. Вот она тут! Смотри. Не потерялась.

Я отодвинула шторку и показала уже почти рыдающей Брускетте ее старшую любимую подругу, которой до наших переживаний было, как Ржевскому до слез Наташи Ростовой.

Брускетта просто бросилась бегом к подоконнику, вскочила на него и принялась целовать раздраженную этими всеми телячьими нежностями Агату в сонное лицо.

А я смотрела на них и думала: «Ну вот какие инстинкты? Ну вы о чем сейчас? Ну есть там все. И эмоции. И даже уже и разум».

Раз в год в городе идет кошкин дождь. Дождь идет только один раз в год. В последний вторник октября на закате.

Каждый последний вторник октября, когда солнце касается жарким боком темно-зеленого среза дубовой рощи, над городом вдруг появляется гигантская туча. Она медленно собирается из закатных отблесков, из стылой осенней измороси, затягивает небо и замирает, чтобы пролиться волшебным дождем.