Робин Роу - Птица в клетке

– Ага.

– Вы в одном классе? – Он подозрительно щурится. Ну да, на первогодку я не похож.

– Нет, я старше.

– Старше.

– Ага… да. Сэр.

– И ты проводишь время с Джулианом.

– Да.

– Адам, так? – Я киваю. – Адам, надеюсь, ты понимаешь, я не желаю, чтобы Джулиан связывался с плохими людьми.

Я даже не знаю, что на это сказать. За всю мою жизнь никто еще не принимал меня за плохого человека.

– Так я не втяну его в неприятности, если вы об этом. Я даже таблеток не принимаю. – Я указал на пакет.

– Я пытаюсь понять, что́ парень твоего возраста мог найти в мальчике возраста Джулиана. – Мне становится не по себе. – Какой у тебя к нему интерес?

– Интерес? Мы друзья.

– Да, я вижу, почему ты хотел бы дружить с Джулианом. – Он улыбается, обнажая ряд мелких белых зубов, но голос звучит почти язвительно.

– А почему мне не захотелось бы с ним дружить?

– Ему нужны приятели его возраста. И тебе тоже. – Он пихает мне пакет и захлопывает дверь у меня перед носом.

– Не все обязаны тебя любить, Адам, – говорит Эмеральд, когда я залезаю обратно в теплую машину и рассказываю, что случилось.

– Я ему не просто не понравился. Он обвинил меня, что я пристаю к его племяннику.

– Прямо так и сказал?

– Ну не совсем так, но намекнул вполне прозрачно.

– А что он сказал?

– Дело даже не в словах, а в ощущении. Как в фильмах о дикой природе, когда олень вскидывает голову, еще даже не видя охотника. Просто чувствует опасность.

Эмеральд смеется.

– Я серьезно. И он не пригласил меня в дом. Словно я вампир, или Свидетель Иеговы, или что-то такое.

– Может, у них там беспорядок.

– Сильно сомневаюсь. Видела бы ты обстановку.

Когда мы сворачиваем к дому Эмеральд, она колеблется и водит пальцем по роботу-вентилятору, что обдувает ее щеки и шею горячим воздухом.

– Мама снова ночует у Расти.

– Да?

– Уже почти неделю там живет.

– Не могу представить, чтобы моя мама оставила меня одного на неделю, – смеюсь я. – Вряд ли она мне настолько доверяет.

– Не останешься на ночь? – внезапно предлагает она.

– Э…

– И я не о том, о чем ты подумал.

– А я ни о чем и не думал.

Эмеральд выгибает свою идеальную бровь.

Час спустя она выходит из душа в длинной белой рубашке, словно викторианская дева. По идее, возбуждаться тут не от чего, но я завожусь. Влажная ткань липнет к ее животу и бедрам. Распущенные волосы ниспадают на плечи. И это тоже заводит.

Эмеральд забирается на кровать и кладет голову мне на грудь.

– Я рада, что ты здесь.

– Я тоже. – Я целую родинку у нее под глазом.

– Ночью тут слишком тихо. – Я целую другую родинку, на щеке. – Мне не нравится, когда слишком тихо. – Я целую ее в плечо. – Адам?

– Что?

– Я тебя люблю.

И снова мне не хватает воздуха, и сердце заходится.

– Я тоже тебя люблю.

Рассел стоит у меня в комнате. Он улыбается, но что-то не так, я это больше чувствую, чем вижу.

– Где ты был? – спрашивает дядя.

– В библиотеке.

– В библиотеке. – Он берет потрепанную книгу про Элиана Маринера, которую я забыл убрать в чемодан. – Читал что-то вроде этого?

Я киваю, и он смеется.

– Знаешь, кто сейчас заходил?

– Нет.

– Адам.

Мне становится дурно, словно я не стою, а несусь в машине.

– Он сказал, что уже здесь был. Что заходил в дом. – Его улыбка становится широкой и фальшивой, будто у клоуна. Будто она нарисована поверх оскала.

– Я… я велел ему уйти.

– Хочешь сказать, он вломился силой? – Рассел достает из кармана сотовый. – Мне позвонить в полицию?

Я медленно качаю головой.

– Итак, ты его впустил.

Я тереблю рукав.

– Отвечай.

Когда я киваю, у него на шее начинает пульсировать толстая жилка.

– Что ты ему сказал?

– Сказал?

– Именно.

– О чем?

– Почему ты дома.

– Ничего.

– Правда? Совсем ничего?

– Я сказал, что болею.

– Я что, устанавливаю слишком много правил?

– Нет.

– А похоже, что так. – Он берется за подбородок, словно действительно размышляет. – Запоминать тебе нелегко, это я знаю. – Смешок. – Но ты же ничего не забыл, да? Ты велел ему уйти, значит, понимал: ему тут не место. Я прав?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь.

– Не знаю.

Что-то мелькает, я теряю равновесие, а потом голова взрывается такой болью, что тяжело дышать. Я на полу, щека пульсирует, желудок крутит. Я перекатываюсь и приподнимаюсь на руках.

Рассел стоит надо мной с морской раковиной в кулаке. Он никогда прежде не бил меня по лицу. Никогда. Снова размытое пятно – и на этот раз удар приходится по рту. Губы разбиваются, я падаю на бок. Ошеломленный, щупаю лицо и вижу кровь на пальцах.