Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Бросив сумки в тени ржавого борта с облезлой надписью «Горизонт», девочки ушли на самый конец пирса, не торопясь, заглядывая в железные проулки и пещеры с рваными краями. Постояли, а вокруг мягко кидалась мелкой волной сверкающая вода. И пошли обратно, к облюбованному пригорку, уселись, подбирая юбки над голыми незагорелыми еще коленками. Жмурясь, запрокинули головы, подставляя весеннему солнцу светлые лица.

— Лепота! — Оля скинула туфли на широком каблуке, пошевелила пальцами, — пятку стерла, блин, надо было колготки не снимать.

— Или босиком, — предложила Ленка, тоже стаскивая туфли.

— Еще рано, — наставительно сказала Викочка, вытягивая руку и подгибая пальцы, — на земле сидеть можно, если в месяце нет «рр». А сейчас — апррель.

— Я же не про сидеть, — возразила Ленка, — я про ходить. А ходить можно круглый год. Закаляться. И пятки будут, как у верблюда. Очень женственно.

— Зато здоровые, — сонно поддержала ее Оля.

— Еще какие здоровые. Здоровущие!

Они лениво болтали о совершенных пустяках. А потом и вовсе замолчали, ленясь говорить. Так было вокруг хорошо, и место, одно из их личных мест, такая была у них традиция уже несколько лет, выискивать по окрестностям тайные места, в которых все-все прекрасно, и когда становится совсем тошно в местах, которые для всех, уходить в свои. Это придумала Ленка, как многое у них. Очень радовалась, что всем троим это пришлось по сердцу. Они и не говорили почти никогда о важном в своих тайных местах, им хватало того что можно вольно сидеть, ощущая закрытыми веками теплый ветерок и слушать, как поют жаворонки, а над водой кликают чайки.

Некоторые места были летними, как тот маленький пляжик под маяком, весь усыпанный красными и белыми камушками с прожилками. А были зимние — дальний закуток старого парка. Там заброшенный тир, и за ним толпа мрачных елок, и вдруг неожиданно в конце аллейки — поляна на обрыве, с которого видна вся огромная бухта.

Ленка сидела, трогая у бедра упругую молодую траву. И думала, вот совпадение, которое так радовало ее в зимнем Коктебеле. Она ищет тайные места, а мальчишка Валик умеет придумывать их. И потому что радость ее была такой сильной, такой яркой, потом стало больно, когда он не писал, потом немножко все стихло, после этого короткого письма, как будто такая передышка, и — новая надежда и новое ожидание. Но оно тянется и тянется и снова приходит боль, но уже глухая, как старый синяк. Надавишь и ноет. И хочется поберечь, не трогать, не давить и не тыкать пальцем в болящее место. Чтоб не ныло.

Может быть, это плохо, спросила она себя, может быть, если я его люблю, как сама себе призналась, и он меня любит, нужно каждый день упорно и напряженно думать. Хотеть. Тыкать в больное снова и снова, чтоб наоборот, чтобы болело, и из-за этого не уходило. Не забывалось.

Да. Подумала, лениво сердясь и почти задремывая в теплой свежести зрелого весеннего полудня, ага, а потом возненавидеть за эту постоянную боль. Черт и черт, кто поймет, как быть-то? Что делать?

— Я ссать, — возвестила Семки и зашебуршилась, вставая, и видимо, цепляясь за плечо Рыбки — та ойкнула и укоризненно что-то пробормотала.

— Кто со мной? Никто? Я скоро.

Шаги удалялись и Оля пошевелилась, удобнее усаживаясь на раскрытом старом учебнике. Босой ногой толкнула Ленку в голень.

— Чего хотела рассказать?

Ленка открыла глаза и подобрав ноги, обхватила колени руками. Покачала головой.

— Потом. Не хочу я при Семки, она снова надуется. Ты заметила, Оль, Семки все время хочет то, что у меня? Даже тряпки мои копирует.

— Гордись, чо. Хочет быть, как ты.

— Не знаю. Мне от этого как-то паршиво, будто она за мной следит постоянно. Понимаешь, не как я, хочет. А будто если такая же юбка, например, или мой парень, то она будет я. Но не будет же! Она другая.

— Глупая она, — согласилась Оля, — мелкая еще.

— Ну, — возразила Ленка, — всего на год младше, это не от возраста. Просто наверное, глупая. И вот я расскажу, и как будто она отберет. Понимаешь? Ну, мысленно. И мне от этого нехорошо.

— Фу, Малая, какая ты вся нежная. Тебе надо в психиатры пойти. Будешь изучать всякие душевные отклонения.

Ленка засмеялась, щурясь и срывая стебель пастушьей сумки с мелкими белыми цветочками.

— Хватит с меня одной Семачки. И дома еще все со всякими отклонениями. Где она там застряла?

Они вместе привстали, глядя в сторону ржавых останков и бетонных развалин. И Оля мрачно чертыхнулась, быстро натягивая туфли.