Дидье Декуэн - Англичанка на велосипеде

На третьей фотографии Элси, сидя на траве, играла с гномом в остроносых башмачках. За спиной у него тоже трепетали, видимо, расцвеченные крылья. Казалось, гном рассыпался в любезностях перед девушкой или выплясывал средневековую сальтареллу, стараясь не задеть носком башмачка подол ее белого, раскрытого веером на густой траве, платья.

И последний снимок, пятый, демонстрировал только фей, «принимающих солнечные ванны» [75] Иногда эту, ставшую знаменитой фотографию «Солнечная колыбель в гнездышке фей» называют по-другому: «Феи, принимающие солнечные ванны». Однако речь идет именно об изготовлении «ванны», или «колыбели», а не о процессе загара. В центре снимка, среди травы, видны феи, плетущие нечто вроде кокона или колыбели (по мнению тех, кто верит в существование «маленького народца», это так называемая магнетическая, или солнечная, ванна фей, которой они пользуются после затяжных периодов пасмурной погоды или осенью). Правда, в конце данной книги автор, говоря о той же самой фотографии, уже приводит первое ее название. , — кузин там не было вовсе.

— Никогда не видела таких насекомых, — сказала Эмили, возвращая журнал своему неожиданному компаньону. — Интересно, они кусаются?

— Кто кусается?

— Летающие существа. И старый толстый шмель.

— Это гном. Гномы всегда старые, — сказал Саймон, — они такими рождаются.

— А ты уверен, что журнал не решил поиздеваться над читателями? — спросила Эмили. — Не совершаешь ли ты дурной поступок, продавая его?

— Ни в коем случае! — возмутился мальчик. — Мистер Конан Дойл — истинный джентльмен, и даже больше.

На лице Эмили появилась презрительная гримаса, и Саймон прибавил:

— Да вы хоть знаете, кто он?

— Мистер Дойл? Не знаю. Но ты, похоже, с ним знаком. Расскажи мне о нем.

— Если честно, то я и сам о нем ничего не знаю, — с сожалением признался мальчуган.

Когда Эмили вернулась в Пробити-Холл, дождь еще продолжался.

Оставляя за собой мокрые следы, она проследовала через комнаты с лепными потолками, пахнувшие мастикой и мышами. Терракотовая шестиугольная плитка, которой был выложен пол, местами покоробилась от осадки стен. Под одной такой плиткой, отставшей от основы и образовавшей дыру в полу библиотеки, Эмили однажды нашла листок очень тонкой, похожей на папиросную, бумаги цвета слоновой кости, где было начертано:

Видимый мир вызывал у меня ужас.

Вот почему я жил как привидение.

Подпись отсутствовала, но чернила, вероятно, изначально черные, приобрели бронзово-зеленый цвет, из чего можно было сделать вывод, что запись сделана очень давно. Кому, интересно, принадлежало это изречение и почему понадобилось прятать листок под плиткой в библиотеке?

Джейсон очень обрадовался находке. Если он и не верил в привидения, то верил в свою старую усадьбу. Пробити-Холл был расположен неподалеку от Йорка, с его ста сорока «официально зарегистрированными» привидениями, снискавшего себе славу самого посещаемого призраками города (в послевоенные времена англичане пристрастились к общению с душами умерших и фотографированию эктоплазмы). Благодаря этому посланию, отдающему потусторонним миром, отныне Пробити-Холл мог войти в очень узкий круг «домов с привидениями». Это уж точно поднимет его престиж и, разумеется, рыночную стоимость.

Эмили остановилась перед дверью в столовую и принюхалась: по-прежнему сладковато пахло мастикой, но запах мышей, к счастью, уступил место теплым и легким, вьющимся змейками клубам угольной пыли и сигарному аромату.

Муж сигар не курил, следовательно, это означало, что в доме неожиданный гость, а запах древесного угля говорил о том, что хозяин старался разжечь камин, чтобы создать максимальный комфорт своему гостю-курильщику.

И правда, войдя в столовую, Эмили увидела доктора Леффертса с сигарой во рту. Он курил «Английский лорд» — со светло-коричневой рубашкой с прожилками.

— Дуб, кожа и грецкий орех, — возвестила она, делая движение рукой, будто хотела получше вдохнуть дым, потом поправилась: — Нет, не грецкий, а лесной, и немного корицы.

Завороженный, Леффертс не сводил с нее глаз.

Джейсон, почти целиком влезший в камин, изо всех сил орудовал кочергой, пытаясь разжечь огонь, который никак не хотел разгораться, и поэтому не мог видеть изумление доктора, но с внутренним ликованием о нем догадался. Это его ликование взметнулось вверх легкими, веселыми язычками пламени, не в пример брикету растопки, упорно не желавшему воспламеняться, от которого лениво по серой золе, напоминавшей о вчерашнем ярком горении, ползли бледные немощные огоньки.