Захария Станку - Безумный лес

Сестрицы Вуртежану совсем обезумели от ярости. Одна начала собирать в подол валявшиеся во дворе камни, чтоб было чем в меня швырять. Остальные разразились грубой бранью, которая, должно быть, давно рвалась наружу. Я зашагал дальше. Никто из них не попытался преследовать меня. Я шагал быстро, торопливо подтягивая больную ногу, и вскоре добрался до нужного дома на улице Похищения сабинянок.

Я отворил старую покосившуюся калитку, которая когда-то была, а точнее, казалась мне вратами любви. Но никакой золотой тропы не открылось передо мной. За калиткой вообще не оказалось никакой тропы. Беременную Зое, которая и не думала меня ждать — настолько она отупела и опустилась, — я нашел во дворе непричесанной и неодетой. В тени шелковичного дерева, точь-в-точь как это делают женщины в нашей Омиде, была расстелена старая дерюга. Зое выглядела бесконечно усталой. Она отдыхала, лежа на боку, листая какую-то измятую, замусоленную книжку. Рядом курчавая, курносенькая девчушка возилась с тряпичной куклой, у которой из живота лезли труха и опилки.

Зое увидела меня, обернувшись на стук захлопнувшейся калитки. Отшвырнула много раз читанный-перечитанный роман. Тяжело поднялась. Голова ее тряслась, как у больной овцы. Она обдернула на себе желтую юбку и поспешно провела рукой по волосам. Улыбнулась. Ее бледное, подурневшее лицо, покрытое серыми пятнами, засветилось. Хромая и раскачиваясь, я подошел ближе. Снял шляпу и отвесил глубокий почтительный поклон, как завзятый донжуан предместья. Моя рыцарская учтивость искренне обрадовала ее. Она протянула мне руку. Я не придал значения тому, что рука пахла грязной посудой и жареным луком, и поцеловал ее. Лицо Зое стало свекольного цвета.

— Послушай… не надо целовать мне руку…

— Почему? Ведь ты теперь замужем… Настоящая дама…

— Настоящая… К сожалению…

Мы оба смутились. Не зная, что делать дальше, я еще раз поцеловал ей руку. Радость Зое была несказанной. Я подумал, что теперь она захочет обнять меня, и уже приготовился прижать ее к своей груди бережно и осторожно, как полагается обнимать беременную женщину. Но был разочарован. Зое не обняла меня. А только сказала:

— Послушай… Я рада, что ты пришел. Знаешь… я не верила, что ты придешь. Ты застал меня врасплох…

И она перевела взгляд на свое дешевенькое домашнее платье.

— Это, Зое, совсем неважно. Я пришел не ради платья. Я пришел ради тебя. Только ради тебя.

Румянец, вспыхнувший на ее щеках, держался еще некоторое время, потом исчез. Девчушка таращила на нас свои глазенки и вдруг захныкала. Проснулся ветер, дремавший в пыли. Забрался на старые ветви шелковицы, легонько ударил по ним своими крыльями и раскачал. На землю возле нас и на наши плечи упало несколько листьев и поздних тутовых ягод, черных и переспелых. Зое прошептала:

— Знаешь, лучше бы мне живой лечь в землю, чем выходить замуж за Панделе… Лучше бы сгореть на огне…

Не в моих привычках давать людям советы. Каждый имеет право ошибаться на свой страх и риск. Не нравилось мне и выслушивать советы от других. Мне при любых обстоятельствах хотелось жить своим, а не чужим умом. Но все же я счел за лучшее сказать что-нибудь в ответ.

— Не стоит так думать и говорить. Ведь рано или поздно, хотим мы этого или нет, мы все равно умрем, все в землю ляжем. Смерти никому не избежать. А раз так… А раз так, то зачем торопиться?

Выслушав мою грошовую мудрость, Зое не могла сдержать улыбки. Улыбка вышла кривой и кислой, отчего ее желтое, покрытое пятнами лицо подурнело еще больше.

— И то правда. Встретились первый раз после стольких лет и завели разговор о смерти. Будто на свете, кроме смерти, и нет ничего.

— Это ведь ты начала…

— Да, я. По глупости.

— Давай поговорим о жизни. О том, что мы от нее до сих пор видели, и о том, чего от нее ждать в будущем.

Заскрипела калитка. Появились две босые очень смуглые цыганки с большими, как дыни, и твердыми, как камень, грудями. В ушах у них сверкали длинные серьги из старинных медных и серебряных монет.

— Погадаем, барышня… Про счастье-радость погадаем, барышня…

— Погадаем, красавец… Про счастье-удачу погадаем, красавец…

«Барышня» относилось к беременной Зое. «Красавец» был я.

— Погадаем по руке, барышня… Или на раковине. Нагадаем счастья-радости. Про судьбу погадаем, барышня.

— Заходите завтра к вечеру, тогда и погадаете — одна по руке, другая на раковине.

Цыганки ушли. Их крик доносился теперь с улицы: