Вдребезги

Но ничего не ответила, продолжая смотреть на врача рассеянным взглядом.

Тот поерзал в кресле, кхекнул и вдруг заявил:

– А к вам сегодня посетитель. Прошу, доктор Густавсон.

Это стало для Софии еще одной неожиданностью. Дни и часы посещений в больнице были строго регламентированы. Некоторые пациенты неделями жили в ожидании, когда к ним придут родные. Принимались иногда поднывать по вечерам и тоскливо повествовать всем и каждому о том, сколько вкусного им достанется в передачке. Другие, наоборот, бунтовали и отказывались выходить к посетителям. Так или иначе, но приемные дни всегда вносили в распорядок больницы какое-то оживление. Софию же все это волновало мало, к ней, понятно, никто не приходил. И вдруг гость – да еще и в неурочный час…

Мужчина, стоявший у окна, между тем обернулся и шагнул к столу. София оглядела его квадратное волевое лицо, кустистые седоватые брови, неглубокие складки у кривившихся улыбкой губ, и глаза… Ясные, отливающие холодной голубизной, умные и в то же время светящиеся каким-то веселым безумием. Или, может, она сама уже здесь настолько им пропиталась, что видела теперь во всех?

Лицо посетителя показалось ей знакомым, но где и при каких обстоятельствах она его видела… Проклятая память, то терзавшая ее картинами прошлого, то дававшая сбои в самый неподходящий момент и закрывавшая от нее нечто простейшее и необходимое. Проклятые транквилизаторы, которыми здесь ее глушат, сделавшие мысли вялыми и ленивыми, а всю окружающую действительность окутавшие сонным туманом.

– Добрый день, Софи, – верно расценив ее замешательство, заговорил с ней мужчина по-английски. Голос у него оказался мягкий и глубокий, способный, казалось, просочиться в самый мозг. – Вы меня не помните? Меня зовут доктор Карл Густавсон, я был другом вашего покойного отца.

Доктор Карл… Ах да, доктор Карл. Теперь София вспомнила эти странные глаза – словно видящие тебя насквозь, способные разглядеть самые тайные твои желания и подначивающие поскорее воплотить их в жизнь. Они с доктором Карлом не пересекались уже много лет – десять, пятнадцать? И, конечно, он сильно изменился за это время, постарел, волосы окончательно поседели. Но эти глаза не узнать было невозможно.

Вот так же он разглядывал ее тогда, на вилле в Сен-Тропе, куда отец увез ее из России, после того, как…

– Я вижу, ты меня узнала, – удовлетворенно кивнул Карл. – Прекрасно. К сожалению, мне не сразу стало известно, что с тобой произошло, хотя с самой смерти твоего отца я старался не выпускать тебя из виду. Почему? – с улыбкой добавил он, очевидно прочитав вопрос в глазах Софии. – Ну, скажем, ты всегда представлялась мне интересным человеческим экземпляром. Но, зная твой норов, я не желал осложнять тебе и себе жизнь, проявляя свое любопытство слишком открыто. Ну-ну, не напрягайся так. Я не пытаюсь сказать, что тайно следил за тобой, считая занимательной безумицей. Признаться откровенно, у меня и сейчас вызывает большие сомнения твой диагноз. Собственно, именно поэтому я здесь.

София, не понимая, к чему клонит этот пышущий здоровьем и благополучием человек из прошлого, не выдавала никакой реакции на его слова, лишь смотрела выжидательно. Карл же мерил ее проницательным взглядом и в какую-то секунду, словно разглядев что-то, соответствовавшее его ожиданиям, усмехнулся уголком рта.

– Мне сказали, что ты не можешь говорить. Это правда? – и, не дождавшись ответа от Софии, добавил: – Ну же, Софи, ведь ты онемела, а не оглохла и вполне можешь подать мне знак. Кивнуть, качнуть головой. Но ты не делаешь этого. Интересно, почему? Ведь ты понимаешь меня, я вижу… Может быть, речь тебе уже снова подвластна, но ты отчего-то боишься это выдать? Не желаешь вступать в коммуникацию с несправедливо обошедшимся с тобой миром? Или боишься чего-то? Скорее второе, я прав? Ты здесь как попавшийся в силки волк, озлобленный и опасающийся сразу всего, но одержимый жаждой мести. Верно?

У Софии похолодели пальцы. Как этот немец со взглядом, подобным лазерному лучу, ухитрился всего за несколько минут общения разгадать ее секрет, который здешние медики не смогли раскрыть, наблюдая ее двадцать четыре часа в сутки. Что еще ему было известно о ней?

Стараясь не выдать своего страха, она раздраженно дернула плечом, словно давая понять – переходите к сути дела, я не собираюсь поддаваться на ваши провокации. И Карл негромко рассмеялся ее жесту.

Главврач, потеребив пуговицу на обшлаге белого халата, вставил по-русски: