Вдребезги

По коридору прогрохотали тяжелые шаги, и толстая баба из соседней палаты наконец унялась. Наверное, укололи… Укололи и привязали, как вязали саму Софию, все первые дни пытавшуюся отсюда сбежать.

Трудно поверить, но София довольно быстро привыкла к здешним почти постоянным воплям, к матерщине медбратьев, к запрету закрывать двери в палату. К тому, что любое проявление свободной воли немедленно карается. К этим тюремным порядкам, в которых ей отводилась роль опасного и строптивого заключенного.

Иногда, когда в памяти вдруг всплывали некоторые события из былой реальности, София задумывалась о том, что сейчас происходит в компании, о том, прибрала ли бизнес к рукам Алина, очевидно, именно этого и добивавшаяся с самого начала. София понимала теперь, что та ловко обвела ее вокруг пальца, воспользовавшись ее затуманенным сознанием. Не зря тот сок, который Алина дала ей в самолете, показался ей горчащим. Наверняка мачеха подмешала туда какие-то транквилизаторы, чтобы не дать ей возможности трезво оценить ситуацию. Теперь, после признания ее недееспособной, Алина, назначенная временным опекуном не имевшей других родственников Софии, наверняка получила доступ к управлению концерном «EL 77». Но никаких сильных эмоций по этому поводу не испытывала. Алина не была серьезным врагом. София не сомневалась, что, выйдя из больницы, сможет свалить ее одним щелчком и вернуть себе бизнес. Если захочет… Если ей вообще будет до этого дело. Потому что сейчас она испытывала по поводу всей этой истории странное сонное равнодушие. Зато фигура Берканта в памяти разрослась до колоссальных размеров, затмив собой все. Эта фигура и была ее первостепенной целью, тем, чем она собиралась заняться сразу же, как выберется отсюда. А она выберется, обязательно. Нужно только придумать как – теперь, когда стало очевидно, что просто сбежать из больницы ей не удастся.

София не помнила, сколько уже находилась в этих стенах – неделю, две, месяц. Не помнила даже, сколько времени прошло, прежде чем к ней начала возвращаться речь.

Это произошло неожиданно. София уже смирилась с тем, что язык ее оставался бесполезен и нем, как-то даже привыкла к этому и оставила попытки объясниться словами. Да и с кем здесь было объясняться? С ее соседями-безумцами? С откровенно скучающим врачом, приходившим на обход? С медсестрами и санитарками? Эти, осатаневшие от тяжелой работы и безнаказанности, как казалось Софии, гораздо легче поняли бы ее, реши она договориться с ними при помощи кулаков. Но однажды ночью ей снова приснился подвал.

То ли прописанные ей успокоительные дали сбой, то ли так действовала висевшая за голым, не задернутым шторой окном огромная пористая оранжевого оттенка луна, но София вновь увидела перед собой серые стены в пятнах сырости, продавленные вонючие маты в углу, а главное – главное! – распростертую на бетонном полу тоненькую фигуру с неестественно вывернутыми руками и ногами, выгоревшие светлые волосы, кончиками касающиеся затоптанной серой поверхности, и медленно расползающееся под ними темно-багровое пятно.

– Боренька! – закричала она во сне. – Боря!

И в ту же секунду проснулась, осознав, что онемелые губы ее шевелятся, а из пересохшего, отвыкшего за долгие дни молчания горла сквозь клекот и хрип вырывается едва различимый шепот:

– Боренька… Боренька…

Скорчившись на продавленной больничной койке, она переждала первые страшные минуты, когда видения были еще слишком живы перед глазами, и сердце болезненно колотилось в грудную клетку. А затем, отдышавшись, осознала вдруг, что время полной немоты закончилось. В палате все спали, и София попробовала осторожно, еле слышно произнести что-нибудь, проверяя, действительно ли к ней вернулась речь.

– Больница, – выговорилось едва-едва, собственный голос прорывался, как звуки радиопередачи сквозь помехи. – Беркант, – вышло уже более понятно. А вот «убить» – прозвучало совсем отчетливо.

Первым ее побуждением после этого открытия было броситься к врачам, потребовать, чтобы ей предоставили адвоката, чтобы выпустили ее отсюда. Но потом пришло сомнение. Она ведь не знала, каковы были планы у Алины. Что, если она платила кому-то из здешних сатрапов, чтобы тот шпионил за ней и докладывал все, что с ней происходит? Что, если, узнав, что она больше не немая, мачеха примет еще какие-то меры, столкнет ее в еще более глубокую яму? Нет, раскрывать карты пока не следовало, лучше было еще понаблюдать за обстановкой. А тем временем постараться сделать все, чтобы речь вернулась к ней в полном объеме.