Ричард Фланаган - Первое лицо

Рэй дал мне твой номер, начал он.

Я сделал изрядный глоток джина.

Говорят, из-за грозы аэропорт закрыли.

Я наполнил стакан.

Завтра сможешь приехать?

Не испытывая потребности отвечать, я набрал полный рот джина.

Я у себя в усадьбе, сообщил Хайдль. Думаю, работаться здесь будет куда лучше, чем в офисе. Нам с тобой нужно кое-что довести до ума и разобраться с твоими вопросами.

Он продолжал в том же духе, но недолго. Говорил непривычно четко. Почти любезно. Хайдль даже изложил подробные указания, как делал, вспомнилось мне, в тех случаях, когда мелкими правдивыми деталями маскировал какую-то большую ложь. Но я больше не желал играть в эти игры и хотел только забыть о своем провале.

Я ответил, что на работу больше не выйду.

Мы заспорили.

Он: Деньги, обязательства, данные обещания.

Я: Леность, невозможность, бессмысленность.

Нет, сказал я. Ответ окончательный.

По дружбе.

Нет.

Для завершения книги мне нужна твоя помощь как друга.

А как же аудиторское совещание? Мне казалось, завтра ты должен выступить с речью.

Ах, вот ты о чем! Забудь. Я уже выбросил это из головы. Сейчас важно другое, Киф. Поверь, мне было очень тяжело примириться с тем, какой была моя жизнь и какой стала.

Значит, твоя поездка отменяется?

Поездка? Куда? Нет. Дело в том, Киф, что ты – единственный, кто понимает мое положение. Знаю, тебе приходилось нелегко, но ведь и мне приходилось нелегко. Сделай одолжение, приезжай и давай покончим с этой чертовой писаниной.

Извини, сказал я и бросил трубку.

Книга представляла собой сплошную путаницу: загнутые уголки, недостающие листы. Создавалось впечатление, что она попросту заброшена, мертва и не содержит четкого чистового материала. В силу привычки я вернулся к обеденному столу, за которым работал в течение последних суматошных недель.

Просмотрев свои заметки, я нехотя взялся за страницы последнего варианта, чтобы вымарывать и добавлять придаточные, вписывать то тут, то там одну-две новые фразы, а то и целые абзацы. Мной овладело мечтательное настроение. Чем больше я выдумывал Хайдля на отдельно взятой странице, тем больше страница уподоблялась Хайдлю, а он – мне, после чего и эта страница, и книга превращались в меня, а я – в Хайдля. Впервые в жизни я испытал умопомрачительное единение, которого всегда жаждал как писатель, но так и не познал. Все обрастало двойным смыслом: его жизнь, эта книга, мое ощущение себя и своего ремесла. До меня дошло, что мой собственный дебютный роман пострадал от автобиографичности, но теперь я опасался, как бы моя первая автобиография не превратилась в роман. Все расплывалось и растворялось, а когда наконец свелось воедино, я неведомо как оказался в «Ниссане Скайлайн» на пути в Бендиго.

Случается, что раннее утро зачаровывает каким-то особым светом и особыми облаками, но более всего – странным ощущением исхода. В заливе Порт-Филлип чернели немногочисленные суденышки, словно кляксы на сверкающих осколках стекла. Такой и должна быть книга. Глядя, пусть считаные мгновения, на этот свет, на эти облака, я ощущал свободу. И понимал, что можно написать сотню книг, но не уловить и малой доли тех эмоций, которые сейчас, в эти считаные мгновения, захлестнули меня целиком.

Я впервые увидел вытянутые в длину пригороды, исследовал киоски, торгующие фалафелем, кофейни и вьетнамские ресторанчики, пекарни и продуктовые магазины, подле которых пестреют цветочные букеты в ярких пластмассовых ведерках, – и ни о чем другом не думал. Я проезжал мимо пляжей и пальм, вторгался в менее живописный деловой мир индустриальных парков, безлюдных и беззвучных, которые сменялись тихими фермами и прерывистым бушем, а восходящее солнце уводило меня в сторону от шоссе, на проселочную дорогу, и через несколько часов пути – на гравийную подъездную аллею заброшенного сада, где из выветренного грунта торчат кустарники, словно пружины и конский волос из дырявого дивана.

Я не узнавал себя в том человеке, что сейчас выходил из автомобиля навстречу Хайдлю, стоящему у большого дома из белого кирпича постройки 1970-х, низкого, как оговор, с бурыми рамами и черепичной крышей цвета вяленых апельсинов; этот приезжий с улыбкой говорил хозяину, что жаждет поработать с ним у него дома.

Подле моей лодыжки возникло какое-то шевеление, я посмотрел вниз и увидел голубоватую сиамскую кошку: та, выгнув спину, терлась о мою ногу и мурлыкала. Хайдль, который в моем присутствии почти никогда не прикасался к людям, положил руку мне на спину и не спешил убирать. Он с улыбкой отметил, насколько мы похожи.