Ричард Фланаган - Первое лицо

Он потянулся к коробке с разноцветными латексными перчатками и вытащил для меня пару синих.

Надевай, бодро сказал он, давай потренируемся.

Я уставился на синие перчатки.

Прошу тебя, не отставал Хайдль. Это следующий этап.

Акт, напомнил я. Ручка нужна?

Сначала давай потренируемся в перчатках, твердил он.

Я стал натягивать синие перчатки, а он подробно, как в примитивном фильме, стал объяснять, что после выстрела мне нужно будет вложить «Глок» ему в руку и оставить гильзу в том месте, которое он сам укажет мне в последний момент. А затем мне предстояло без промедления вернуться в Мельбурн, оставить, как положено, машину на парковке возле издательства и вылететь домой, в Тасманию. И никто никогда не догадается, что в тот день я был у него.

Но ты уверен, что о твоем приезде никто не знает? – уточнил он.

Я же сказал…

А в издательстве? Джин Пейли?

В издательстве я никому не говорил.

А Пия Карневейл?

Я никому не говорил.

Вот и чудненько.

Взяв со стола «Глок», Хайдль опустил голову, чтобы еще раз показать, под каким углом нужно вставить ствол ему в рот, и стал похож на коммивояжера, демонстрирующего покупателю действие электрической зубной щетки.

Чудненько, чудненько, оживленно бормотал он. Теперь ты давай.

Встав со стула, он опустился передо мной на колени. И в третий раз я сделал то, чего он требовал, поскольку это было проще, чем сказать «нет», и позволяло, как я считал, выиграть время. Я сжал в руке пистолет.

Вот сюда. Указательным пальцем он ткнул в направлении гортани.

Нет, выговорил я, совершенно потрясенный, обводя глазами кухню. Только не здесь .

И вновь предполагаемый отказ прозвучал согласием.

Нет-нет, мягко произнес он. Конечно, не здесь. Это было бы ужасно. Мы выберем другое место, чтобы Долли и ребятишки не увидели месиво.

Нет. На сей раз у меня получилось более твердо.

Ты меня презираешь, Киф?

И поскольку мне не оставили выбора, я ответил:

Нет, Зигфрид, что ты… Просто дело в том…

Да или нет?

Я хочу сказать: мы, конечно, друзья, но мне не по себе…

Ты настоящий друг?

Хайдль умел быть жестоким. Этот приземистый шаман играл не со мной, а со смертью, ставки подскочили до небес, но игра велась, как и должна была вестись: с подначками, с вызовом и блефом, на полном серьезе и в то же время не без лукавства, как будто меня вовлекали в какое-то сокровенное шутовское действо, коим и представала вся эта история. В таком же духе мы ее и разыгрывали.

Ведь если ты – настоящий друг, продолжал Хайдль, стоя передо мной на коленях, то должен выполнить мою просьбу. Ты мне друг, Киф?

Больше от смущения, нежели по каким-то иным причинам, я поднес пистолет к губам Хайдля, и ствол скользнул ему в рот. Что-то легко коснулось моей ноги; послышалось мурлыканье. Я вспомнил, что рассказывал мне Рэй о направлении ствола, и, не дожидаясь подсказок, стал медленно поднимать дуло кверху, пока оно не уперлось в податливое нёбо.

Хайдль слегка подправил мою руку своей. Прикосновение оказалось неприятно теплым. Я сам освободил предохранитель, чтобы Хайдль меня не трогал.

Клик.

Мы раз за разом повторяли эту пантомиму…

клик

клик

клик

клик

клик

…пока я не вытащил у него изо рта обслюнявленный ствол; тогда Хайдль предложил мне чашку чая.

Его спокойствие поражало. Но даже столь уверенный выбор дня Икс не заставил меня ответить согласием.

Чая не надо, бросил я и достал из жесткой папки аннотированную рукопись – мой спасательный жилет.

Хайдль обтер пистолет и убрал его в кобуру под мышкой.

Зигги, начал я. Всего пару вопросов.

Разумеется, ответил Хайдль, стирая носовым платком потеки слюны с подбородка.

Но пока он возился с чайником, его намного больше занимали детали предстоящей реальной смерти, нежели вымышленной жизни. Он наполнил кружку с надписью «ЗИГФРИД». Когда Хайдль заверил меня, что его смерть будет расценена как самоубийство, где-то у него под боком зловеще взвыла серая персидская кошка. Потягивая чай, он признался, что уже заготовил предсмертную записку и вообще продумал все до мелочей. А моя роль сводилась только к помощи, к проявлению милосердия: он якобы с первого дня узрел во мне добрую, милосердную душу.

Он разглагольствовал не умолкая: почему банкиры убьют его в любом случае, не сейчас, так в тюрьме, и насколько лучше умереть свободным – я ведь ценю свободу? – избежать мучений, принять смерть не от врага, а от друга, и, хотя сам он против суицида, смерть его необходимо представить как суицид, чтобы окружающие задались вопросом о преследованиях, которые… и прочее, и прочее, и прочее – чем дальше, чем более вязко, путано, невнятно, нелогично и вместе с тем логично, связно и вместе с тем бессвязно. Чем дольше я прислушивался, тем более идеи его удивляли меня своей разумностью, даже неоспоримостью, они будто частично отражали мой собственный ход мыслей, хотя, если вдуматься, ни одну из них я не поддерживал.