Ричард Фланаган - Первое лицо

Лицо Хайдля, по-прежнему находившееся прямо перед моим, поскольку я не отпускал лацкан пиджака, накрыла более привычная бесстрастность.

Похоже, он снова меня оценивал.

Ты – чудовище, выплюнул я.

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем.

Господи, неужели нельзя просто заняться этой…

И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя [11] Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего. Перевод Н. Полилова. .

Это еще что?

Афоризм номер сто сорок шесть, ответил он.

Снова твой долбаный Тэббе?

Его ученик, Ницше.

Плевать мне на Ницше, сказал я, вновь притягивая Хайдля к себе, плевать мне на Тэббе, плевать, что ты нагоняешь своего немецкого тумана, плевать на твой бубнеж насчет тяжелого положения, на все дерьмо вокруг ЦРУ, Лаоса и гребаного Хенда. Ты – подонок, которому прет по жизни, как проперло тебе со мной, поскольку я получу десять кусков, а ты – двести пятьдесят, притом что всю работу приходится делать мне. А от тебя требуется лишь одобрить текст и подписать акт, чтобы нам никогда больше друг друга не видеть.

Но я уже знал, что потерпел поражение. Напрасно я отвел глаза. Нужно было смотреть в его пустую физиономию. Как в собачью морду. А я вместо этого отпустил его лацкан и сделал шаг назад.

У него снова переменилось настроение. На него вдруг снизошло спокойствие. А может, даже счастье. Определенно, Хайдль улыбался.

Какой улыбкой?

Самой мерзкой: снисходительной.

Самой мерзкой: понимающей.

Но он хотя бы промолчал. Язык высунулся изо рта, облизнул верхнюю губу, словно клапан конверта, и убрался восвояси.

Тут в дверь постучали, это секретарша Джина Пейли принесла нам обед – остывший пирог со шпинатом, греческий салат, роллы и пирожные. И как ни странно, как ни поразительно, мы уселись за стол и вполне мирно поели. Можно было подумать, этот холодный пирог символизировал перемирие, заключенное нами по окончании боевых действий.

Однако Хайдль, никогда не страдавший отсутствием аппетита, ел мало: пару раз откусил от края пирога, развернул ролл и довольствовался только начинкой – курицей с помидорами.

За обедом я попросил его подписать акт. Хайдль сказал: Конечно-конечно, вот только решим все возникшие вопросы. После этого он полчаса трепался по телефону с Монассисом.

Наличие пистолета, во всяком случае, так мне думалось, внушало ему чуть ли не безмятежность. Мы по-прежнему обменивались скупыми фразами, но бешенство улеглось, и я видел себя со стороны почти таким же, как он, – насквозь фальшивым лицедеем.

Вернувшись к работе, я решил снизить свои притязания и ограничиться восьмеркой самых вопиющих нестыковок. Когда Хайдль наконец повесил трубку, я взмолился, подчеркнув, что без подписанного акта никаких выплат мы больше не увидим. Но на этот раз мне было его не пронять даже упоминанием о деньгах. Он отделался от меня очередным тэббеизмом («Творение – это исправление погрешностей во избежание более серьезной ошибки»), а потом, насколько я мог судить, погрузился мыслями в другие, более насущные дела. Но какие – оставалось для меня загадкой.

Твоя писанина исправлению не подлежит, издевался он. Тебе и ответ держать. Но раз уж я здесь, пользуйся, уточняй, что там тебя тревожит, – что правильно, что неправильно.

И я вновь задавал вопросы, а Хайдль по-прежнему не давал ответов по существу, хотя бы туманных, и таким способом убивал время, отчего миг моего поражения растянулся на несколько часов. Мне никак не удавалось привлечь его внимание к тем или иным противоречиям, которые, как он заявлял, были следствием моей несостоятельности, а вовсе не его обмана, принявшего космические масштабы. Хайдль продолжал храбро бренчать погремушкой своих уверток и отступлений: в ход шло все, что можно, – от философии руководства АОЧС до воскрешения тонтон-макутов банком Нугана и Хенда. Но даже на эти, свои излюбленные темы он рассуждал равнодушно и утомленно. Как будто даже для него, доблестного смельчака, это уже было чересчур. Но в конце концов даже Хайдлю надоело хайдлить, и в половине четвертого игра завершилась.

Он вновь позвонил по телефону и объявил, что отправляется на неотложную встречу с Монассисом, а затем поедет к себе домой в Бендиго, чтобы подготовить речь для аудиторского совещания, назначенного на следующий день.

И пожелал мне как следует «причесать» рукопись.