Ричард Фланаган - Первое лицо

Дело было позавчера, ответил Рэй. Хайдль сказал, что должен по-быстрому переговорить с адвокатами, но в контору, если помнишь, мы вернулись только под вечер. Ни на какую встречу с адвокатами мы не ездили.

Я так и понял – еще до вашего ухода.

У Зигги оставалось одно дельце. Сперва он купил этот «Глок». Потом велел мне гнать в Бендиго. Но в часе езды от Мельбурна приказал свернуть на проселочную дорогу. Приехали мы в какие-то густые заросли. Остановились. Иди, говорит, за мной, и – шмыг в кусты. Продирались мы минут десять, а потом он и говорит: Рэй, я взял тебя с собой для того, чтобы ты меня убил.

Я было рассмеялся, но быстро замолчал. Рэй без улыбки смотрел на меня в упор.

Ну Зигги такой: Я не шучу. Будет лучше, если меня убьешь ты. Свой человек. Ты же мне приятель, говорит. Да так пакостно. Будто на поводке меня держит. Мой самый близкий приятель, говорит. И так далее, кучу дерьма наговорил… дескать, настоящие друзья выполняют такие просьбы не раздумывая, на то друзья и нужны, на самый крайний случай, для грязной работы .

Рэй подливал нам в пиво виски «Джек Дэниелс», отчего пиво приобретало тошнотворный привкус. Мы выпили и взяли еще. Я не знал, что сказать.

И разговор зашел о другом. Рэй сказал:

Он заставил меня потренироваться.

Что?

На случай его убийства. Из купленного ствола. Показал, как вставлять дуло в рот, под каким углом. Всякую такую хрень. Мол, если облажаться, полчерепа снесешь, но не убьешь.

Рэй направил указательный палец вверх и вставил себе в рот. А потом сдавленным голосом проговорил:

Если вот так, то получится лоботомия.

Он медленно опустил палец, не вынимая изо рта, но направил под углом к виску и верхнему краю уха.

А вот так правильно. Мне Хайдль показал. Вот таким, йопта, манером.

Он вытащил изо рта слюнявый палец и вытер о джинсы.

До меня впервые дошло, что за всеми разговорами о приключениях, о вертушках, о диких просторах мыса Йорк, об охоте с аборигенами на дюгоней Рэй не знает счастья, и его несчастливая жизнь мучительна в своей безысходности. А еще до меня дошло, что оба мы оказались не на своем месте.

Почему ты все это не бросишь? – спросил я. Он себе другого телохранителя найдет. А ты ему ничем не обязан.

Да не в этом дело. Дело в нем самом. Тебе просто не понять, дружище.

Не понять чего? – уточнил я.

Он отнял руку от лица.

Его.

Что-что?

Его! Он не… как тебе объяснить… в общем, это невозможно.

Что невозможно?

Уйти.

Музыканты заиграли громче, и мне пришлось наклониться к Рэю.

Уйти невозможно. Он не даст. Говорит: раз ты действительно мой друг, ты этого не сделаешь. Если, конечно, дружба для тебя не пустой звук. Если ты умеешь дружить.

Это называется дружбой?

И Рэй заорал…

Нельзя – и баста, мать твою!

Откинувшись на спинку стула, он поставил локти на стойку.

Да, именно так он говорит. Я знаю. Есть в этом что-то жуткое. Но если его бросить, он может на все пойти. Достанет тебя где угодно…

У него дрогнул голос. Проведя пальцем по краю стакана, он поднял взгляд, и наши глаза встретились.

…и убьет? – спросил я.

Рэй снова отвел взгляд, постучал по ободку стакана, но что он хотел этим сказать, я так и не понял. Мои мысли занимали странные высказывания Хайдля о друзьях: я представил, как они звучали в его устах – полуамериканских, полунемецких, – с примесью австралийского сленга.

Друг? – переспросил я. Черта с два ты ему друг.

Ну… он считает иначе. Не могу толком объяснить.

Вот и прикончи его.

Ага. Думаешь, мне самому такое в голову не приходило?

И вновь он сунул палец в рот, направив к затылку, как леденец на палочке, и выдал:

Ба-бах! – Его лицо исказила маниакальная, кривоватая усмешка, которую он, видимо, приберегал для тех случаев, когда собирался настоять на своем, когда был пьян или укурен, когда намеревался угнать машину или отбить чужую девчонку, только на сей раз гримаса исчезла так же быстро, как появилась.

Вот так-то, Киф. Не думай, что у меня подобных мыслей не было. У меня постоянно возникают такие мысли.

В одиннадцать утра пятницы мое бесхайдлевое кабинетное одиночество нарушил телефонный звонок. Бессонные ночи, работа, «колеса», Хайдль, сомнения в том, что можно закончить книгу в срок, – все это меня доконало. Я сидел как вареный. В голове была только тина. Все утро я бился над одной главой, но ничего не выходило, ничего не срасталось, и я опять погрузился в раздумья о Хайдле: меня сразило его непонятное желание расстаться с жизнью, пусть только лишь зафиксированное на бумаге. Я поднял трубку. Звонила секретарша Джина Пейли.