Ричард Фланаган - Первое лицо

Откинувшись на спинку кресла, он крутил в пальцах шариковую ручку, будто предлагал мне повышение.

Бросай марать бумагу, сказал Хайдль. Поживи в свое удовольствие, пока еще способен.

Щека у него дергалась вдвое-втрое сильнее обычного, почти дрожала. Это зрелище меня преследует. Равно как и сопутствовавшие ему слова, произнесенные бесстрастным тоном, будто мимоходом, где-нибудь на улице:

Пока тебя не принесли в жертву.

Он продолжал говорить – я уже не помню, о чем, хотя и пытался сосредоточиться, чтобы извлечь хоть одно слово, фразу или мысль для книги, но речь его постепенно превращалась в бессмысленные звуки, которые сливались в неясное пятно, как и его жизнь, а моя собственная жизнь все отчетливее прорисовывалась линиями нищеты и безнадежной борьбы. И все, что говорил Хайдль, даже его ложь и уклончивые ответы, почему-то доказывали: глупо с моей стороны считать такую жизнь достойной внимания.

После ухода Хайдля я взял со стола «Малютку коалу». Это было шикарное издание к пятидесятилетию выхода в свет – книга, купить которую для Бо оказалось мне не по карману. Рассеянно переворачивая страницы, я размышлял над узостью и теснотой своего мирка: Сьюзи, наше сырое ветхое жилище с самодельной обстановкой – ограниченная и ограничивающая жизнь забытых богом островитян. Ведь пока Хайдль говорил, до меня стало доходить, что моя жизнь совсем не такая, какой казалась прежде: она не полна, не богата, а ничтожна и убога; выбрав писательскую стезю, я отрезал себя от мира.

Ибо мир, пусть странный и неправедный, а возможно, лежащий за пределами добра и зла, сосредоточился теперь в Хайдле и вызывал у меня отторжение вкупе с завистью и вожделением. Библейские грехи. Казалось, меня тянет совершить их все. Не признаваясь в этом даже себе, я жаждал войти в этот мир. Ведь миру не требовались ни я, ни моя книга, а мне этот мир был необходим.

Сейчас я вижу, какова была цель тирад Хайдля: он хотел внушить мне, что моя жизнь строится на иллюзиях – иллюзиях добра, любви, надежды, – и добиться, чтобы я предал нечто основополагающее в себе самом и принял его мир как свою реальность.

Тогда, вероятно, на меня снизошел бы тот великий дар проницательности, который, насколько мне известно, Рэй мимоходом подмечал у Хайдля. Я тоже хотел бы обладать этим даром, но он меня пугал, поскольку я видел, как из-за него что-то надломилось в Рэе. Притом что я вовсе не жаждал для себя надломленности, притом что Хайдль наводил на меня растущий ужас, я хотел вступить в его мир. Не могу толком объяснить. Но с каждым уходящим днем во мне крепло желание оказаться в его гребаном мире.

Захлопнув детскую книжку, я сунул ее в рюкзак, погасил свет и вышел.

Думаешь, из тебя получится не сидящий на двух стульях говноед-тасманец, а что-нибудь другое? – спросил Рэй. Ведь все тасманцы – вечно сомневающиеся говноеды, которые тянутся к своему предназначению изо дня в день жрать говно.

В тот вечер мы договорились где-нибудь пересечься и по-быстрому выпить. К моему удивлению, Рэя понесло. Я рассказал ему, что Джин Пейли требует первую редакцию книги к четвергу, но Рэй словно унесся куда-то далеко. Мрачнел. Злился. После его выпада – впрочем, я даже не уверен, что он расслышал мои сетования, – до меня дошло, что в его словах есть резон. Между нами пролегла пропасть. Нас обоих занесло в мир книгоиздателей и знаменитостей, но мы, вопреки моим устремлениям, знали, что по завершении книги разбежимся в разные стороны, оставив после себя лишь зыбкую тень, вроде занимательной истории, побасенки, которая со временем усыхает до одной ремарки, до анекдота, до умирающего смешка и уже плохо помнится влиятельными людьми, разве что в пределах издательского мира, да и то ровно до тех пор, пока кто-нибудь не расскажет что-нибудь посмешнее.

Полужизнь, уместившаяся в год, в месяц, в неделю, в один вечер, в одну порцию спиртного.

Еще выпьешь?

Нет, сказал Рэй своему пустому стакану.

Нам с Рэем недоставало чего-то важного. Нам недоставало того, что было у Джина Пейли. У Пии Карневейл. У Хайдля. Какой-то внутренней уверенности, что ли? Чего-то неопределенного, но вполне реального? Вероятно, ощущения равенства.

Но и Рэя, и меня, и Сьюзи роднило ощущение противоположного свойства. В нас жил только ужас. Тасманский ужас. Оттого, что мы – пустое место. Что мог знать о говноедстве Ницше, и, к слову сказать, Тэббе, и весь издательский мир?

Да ничего, ответил Рэй, когда я спросил, что он думает по поводу фразы Хайдля насчет возможности сделать книгу бестселлером за счет организации его убийства. Мне виделось в этом нечто зловещее.