Ричард Фланаган - Первое лицо

Ну как тебе объяснить, ответил Джин Пейли, это предварительный замысел. Как-то так. Понемногу про каждую главу. ЦРУ? Банки? Торговый отдел требует от меня конкретики, и правильно делает. Страниц двадцати-тридцати хватит. Но я должен получить их к четвергу, дабы убедиться, что у нас получится книга.

После этого разговора меня душили злость и подавленность. Что это за штука и с чем ее едят ? Двадцать страниц – это немного. Но вместе с тем это громада. В том, что касалось жизни Хайдля, материала у меня не набиралось и на одну страницу. На протяжении всей недели Хайдль был непривычно болтлив, но не выболтал почти ничего. Каким-то чудом у меня выстроилась глава из тона, голоса, странных интонаций и горстки конкретных подробностей. Было бы нелепо ожидать, что какие-то несколько дней принесут намного больше.

Я рассказал Сьюзи об очередном требовании Джина Пейли. Признался, что ума не приложу, как подступиться к этому синопсису, и такая задача мне не по плечу. Она сказала, что я, несомненно, справлюсь, что провалов у меня еще не случалось. Я пребывал в таком отчаянии, что ее утешения вызвали у меня приступ ярости. Что она в этом смыслит? Да это же ясно как день, отвечала она. Неужели она настолько глупа, что не видит разницы между возможным и невозможным? А она твердила, что для меня ничего невозможного нет. Слово за слово – мы поссорились.

Моя нарастающая злость на Хайдля, мой подспудный страх провала выплеснулись на Сьюзи. Стоя над раковиной, я крутил в руках кухонный нож. Орал, что Джин Пейли повесил на меня невыполнимую задачу – неужели до нее не доходит? Бездумно размахивая рукой, я занес нож выше плеча, острием вниз.

Что ты в этом понимаешь?! – взревел я и заметил, как Сьюзи изменилась в лице. Она смотрела поверх моей головы. Над нами был занесен нож, готовый резать и кромсать. И сжимала его моя рука. Сам не знаю, на что мне сдался тот нож. Такое жутко чувство не накатывало на меня ни разу в жизни.

Киф?

От злости, от желания показать нечто такое, что даже сейчас не хочу облекать в слова, я рубанул воздух ножом прямо перед Сьюзи с такой жестокой силой, что пробил мойку из нержавеющей стали.

Нож стоял вертикально, впившись острием в металл, и дрожал мельчайшей дрожью, он был как приговор, ждущий своего преступления. Даже когда нож замер, от него продолжала исходить некая вибрация, которая передавалась мне. Вопреки желанию я поддавался неведомой силе, тянувшей меня вниз, отчего я становился другим, чужим, но вместе с тем смутно знакомым.

Наверное, мы осыпали друг друга оскорблениями в надежде на какое-то просветление, но открыли только низости, каких лучше было бы не знать. Я повернулся к Сьюзи. Услышал свой голос. Услышал, что пытаюсь защитить книгу, потраченное время, мои писательские амбиции, мое пренебрежение к жене. И с каждым новым словом проникался тщетой своих речей. И, не найдя подходящих слов, я вылетел из кухни и побежал наверх, чтобы и дальше поверять бумаге слова, не имевшие никакого значения.

Если первая неделя работы оказалась, невзирая на все трудности, более или менее продуктивной, то вторая началась скверно, и с течением времени все только ухудшалось из-за отношения Хайдля к созданию мемуаров. Вместо ответов я получал от него самые скупые реплики: сидя за своим столом, он утыкался в газету или названивал по телефону.

Помнится, у меня возник вопрос насчет Бретта Гаррета, который много лет служил бухгалтером в АОЧС, а в 1978 году бесследно исчез. Я предположил, что в небольшом коллективе все были опечалены, поскольку коллеги очень тепло отзывались о Гаррете. Мне верилось, что эта наводка пробудит какие-нибудь воспоминания.

Опечалены? – переспросил Хайдль и вернулся к чтению.

Газеты он любил, и через некоторое время, не поднимая взгляда и будто прося у меня помощи в решении кроссворда («то же, что удовлетворение , одиннадцать букв»), вдруг ответил:

Весьма опечалены.

Мне стало интересно, способен ли Хайдль вообще на выражение эмоций. Или же вместо эмоций у него в голове имеется коллекция жестов, и при необходимости он просто заходит в эту галерею и выбирает нужный образ, к примеру, сочувствие или гнев, ярость или участие.

А возможно, он и вовсе ничего не чувствовал, пребывая в каком-то другом мире, за пределами любви, скорби, боли. Возможно, он созерцал тот мир и играл с живущим там злом, как играл с нами: с Рэем, с Джином Пейли, со мной.