Ричард Фланаган - Первое лицо

Все равно, говорил я себе, ведь у меня есть работа. Да и все атрибуты работы – график, стабильность, распорядок, коллеги – мне отнюдь не претили. Пересекаясь с кем-нибудь из сотрудников в кофейной зоне или в коридоре, я продолжал поддерживать миф о поэтической антологии. Эта ложь меня и тяготила, и забавляла, и будоражила, но, оглядываясь назад, я понимаю, что вряд ли кого-то заботило, лгал я или нет.

Антология средневековой немецкой народной поэзии, надо признать, – необычный заказ, но еще какое-то время издатели могли позволить себе брать нестандартные заказы и все равно оставаться в выигрыше. Каждый в издательстве трудился над своими книгами и отвечал за определенный участок работы: за редактуру, оформление, рекламу, продажи, распространение. С чего бы кому-то беспокоиться о конфиденциальном проекте, который поручен внештатному редактору и обречен на признание и в то же время на забвение сразу после публикации? В атмосфере повсеместной бездарности этот заказ ничем не выделялся. Теперь, по истечении времени, я понимаю, что наше прикрытие вряд ли кого-то ввело в заблуждение. Единственным, кто действительно поверил в эту ложь, оказался я сам. Хайдль с самого начала подцепил меня на крючок.

Мне не хотелось оставлять Сьюзи в Хобарте одну, на позднем сроке беременности, да еще с Бо на руках. Но с того самого момента, как я согласился на эту работу, мы с ней понимали, что для нас это единственный способ не оказаться на улице. Мы руководствовались не тем, что лучше, а тем, что необходимо. И создавалось впечатление, будто все наши действия определяет беременность, которая и влекла меня к Сьюзи, и отталкивала, словно неконтролируемая сила, в одно и то же время центростремительная и центробежная. Мы злились друг на друга из-за пустяков и все чаще ссорились. Вероятно, что-то у нас изначально пошло не так, однако мы не обратили на это внимания, так же как и на многое другое.

Часто ссоры заканчивались бурным примирением в постели. И то, что давно стало нерегулярным и бесчувственным, обернулось необузданным пылом, вероятно, главным образом потому, что Сьюзи будто всецело зациклилась на получении удовольствия. Словно только так мы могли объяснить все, выходившее за пределы нашего понимания. Ее трепещущее тело. Ее мягкие губы после… Ее приказ: люби меня. Слышал, как окружающие восхищались ее красотой, но они и понятия не имели, насколько она хороша. Однако то, что на мгновение нас сближало, потом каким-то образом увеличивало возникшую пропасть, усугубляло чувство опустошенности и одиночества. Каждый раз это подтверждало нечто такое, о чем мы избегали говорить вслух.

Мы прятались за хрупкими словами: любовь (в основном). Семья (нередко). И так далее. Кто-то скажет: ослепляющая ложь. Но в этих словах было столько же правды, сколько и лжи. Сьюзи вырастил отец-алкоголик, поэтому она тяготела к семье, к дому, к стабильности. Возможно, того же хотелось и мне. И я, конечно, прикрывался теми же словами, чтобы не подпускать к себе страх. Как и Сьюзи, я стремился к семье и спокойствию, однако за тем и другим пряталась смерть, мой страх смерти, страх, зародившийся где-то в глубинах моей души, посреди бушующего потока, когда смерть неотвязно звала меня и тянула ко дну. И сейчас мое желание подразнить смерть, напомнить ей, что я еще жив, вкусить хоть немного жизни до своего ухода придавало мне колоссальную внутреннюю силу.

Но как жить?

Этот вопрос меня буквально преследовал. И общение с Хайдлем порождало мысль, что на кардинальный вопрос я ответил неверно. Ведь кроме всего прочего, я почти неистово жаждал свободы, независимости, а самое главное – бегства от того, что приближалось и готовилось покрыть меня саваном с головы до пят, подобно паутине. Возможно, я давно планировал что-то вроде побега. Казалось бы несправедливым и ошибочным утверждать, что я просто себя обманывал. Я обманывал себя не просто, а всегда и во всем.

И все же одинокими ночами в Мельбурне, когда, лежа на ортопедическом матрасе в квартире моего друга Салли, я размышлял о Сьюзи, о наших детях, как уже имеющихся, так и будущих, об этом невероятном влечении, которое нас сближало, всего меня пронзала невыносимая боль, такая резкая, что впору было задохнуться.

Домой я добрался только в субботу днем. Сьюзи встретила меня в аэропорту, измотанная, но в добром здравии, что стало неожиданностью. Вновь и вновь нам предрекали худшее, но, если не считать бесчисленных трудностей, которыми отнюдь нельзя было пренебрегать, Сьюзи чувствовала себя превосходно и лишь изредка сетовала на бессонницу или несварение. Кроме того, она была необычайно спокойна, словно беременность близнецами спровоцировала выброс двойной дозы умиротворяющих гормонов или чего-то подобного, что выделяет по такому случаю женский организм. С ее лица не сходила улыбка.