Ричард Фланаган - Первое лицо

Поскольку узнать хоть что-нибудь о деталях его рождения оказалось невозможным, а детские воспоминания оставались для Хайдля болезненными, я решил перейти к тому, что, вероятно, далось бы ему легче, – к отрочеству. Но я ошибся. За исключением единственного упоминания города Аделаида, что еще можно было использовать как реальный факт, его рассказ состоял из предельно расплывчатых фраз, и по истечении часа я заявил, что услышал достаточно и могу перейти к записям. Несколько минут я просидел, уставившись на подмигивающий курсор и мерцающий экран.

Потом еще несколько минут…

…и еще.

Иного пути не было. Мне предстояло выдумать всё самому. Проработав полчаса, пока Хайдль читал газету, а Рэй дремал, я снова попросил кое-что уточнить. Не отводя взгляда от газетной полосы, он кивнул, лизнул палец и перевернул страницу.

Я стал зачитывать скучную историю придуманного мной отрочества Хайдля в Аделаиде шестидесятых годов прошлого века. Описывая совершенно незнакомые мне время и место, я как мог обыграл затертые штампы вроде гнетущей жары, юношеского одиночества и небывало широких дорог. Получилась, конечно, не «Память, говори», но лучше описать неинтересное, по большому счету, отрочество Хайдля у меня не вышло. Как ни странно, ему вроде бы понравилось.

Я продолжил читать.

Угу, рассеянно бормотал Хайдль. Угу.

Я читал дальше. Самым ярким событием в молодости Хайдля стали гастроли «Битлз» в 1964 году – единственный примечательный факт, известный мне об Аделаиде середины двадцатого века.

Разумеется, сказал Хайдль, вслушиваясь.

Пример «Битлз», которых, по моей задумке, юный Хайдль видел издалека, когда подрабатывал коридорным в гостинице, где останавливалась знаменитая группа, вызвал у него желание прославиться.

Хайдль отложил газету, ткнул в меня пальцем и, для большей выразительности потрясая им в воздухе, по-змеиному зашипел:

В самую точку! Именно! Именно так все и было.

И заулыбался, словно только что нашел потерянную кредитку, а потом наклонился вперед, поднял трубку, набрал номер и начал говорить. И минуты не прошло, как он условился еще об одном предоплаченном интервью о своем отрочестве, самым ярким событием которого, по его словам, стал приезд «Битлз» в Аделаиду. Он пересказывал журналисту то, что пару минут назад услышал от меня, выдавая за эпизод своей биографии, чем, собственно, мои фантазии и становились прямо на наших глазах. Только у Хайдля это обрастало подробностями, на которые у меня и намека не было, словно моя версия была лишь блеклым отражением реальности.

Хайдль рассказал, как в отеле завязалась драка: некий фотограф пробрался на этаж, где остановились «Битлз». Джон Леннон врезал этому наглецу, разбил ему фотоаппарат, а самого окунул головой в унитаз. Хайдля, тогда еще юношу-коридорного, вызвали убрать обломки злополучного фотоаппарата. Леннон, который, как вспомнил Хайдль, имел привычку грызть ногти, был пьян и явился в компании нескольких девиц, из которых две прыгнули в постель к Ринго и, полуголые, как ни в чем не бывало распивали с ним чай.

Эта байка выросла в изумительное представление, настоящий мастер-класс, но самое интересное нас ждало впереди.

Ближе к полуночи, продолжал Хайдль, когда он уже собрался уходить, Леннон поинтересовался, давно ли началась его смена; Хайдль ответил, что в полдень.

Трудный день, сказал музыкант, протягивая коридорному пятифунтовую банкноту.

И я, растерявшись, продолжал Хайдль, только и смог промямлить: вечер трудного дня. Помню, Леннон засмеялся, сказав, что это отличное название для песни. А в один прекрасный день я услышал по радио новую песню…

И тут все, что еще оставалось от моего писательского достоинства, окончательно испарилось. Наверное, я даже не отдавал себе отчета в происходящем: я вынужден был работать с человеком, который, по всей видимости, даже не осознавал, что жизнь, которую мы описываем, принадлежит ему, однако с радостью перепродавал вторичные издательские права на отдельные ее главы, по мере того как я их сочинял, попутно превращая мои унылые выдумки в нечто гораздо более увлекательное.

Меня охватила тоска.

Когда-то занятия литературой были моей страстью, стремлением, надеждой. Мечты, мечты. Теперь я не знал, сам ли все это пишу, или, может, моим разумом овладел Хайдль, или даже кто-то пострашнее. Однако чем меньше во мне оставалось уверенности, тем больше мне приходилось искать смысл в жизни Хайдля и его абсурдных бреднях.