Владимир Минач - Избранное

— Я и не прячусь.

— Ни от чего в жизни не прячься. Если тебя что-нибудь искушает, если тебе что-нибудь покажется искушением, постарайся добраться до самого корня. Вкуси от запретного плода, вкуси то, что тебе кажется запретным плодом. Отречение — это христианская глупость. Мы навсегда похоронили посты. Не бойся радости, лови ее и крепко держи обеими руками. Существует много лозунгов, которые мне по душе, однако не помешал бы и еще один: умножайте радость! Счастье человечества не иллюзорно, — это я, это мое счастье, моя радость. Мы научились бороться, нужно научиться жить. Верно?

— Что-то чересчур возвышенно, — сказал рыжий, иронически ухмыляясь.

— Между тем это совсем просто. Логика.

— Но какая логика? — Рыжий, видимо, решил перейти в наступление. Он так стремительно наклонился, что его рыжий чуб прянул вверх. — Какая логика? Как ни верти, а мне это все-таки подозрительно. Словно я где-то все это уже слышал. Нет, постой, читал еще в школе. Во времена клерико-фашизма мы читали такую передовицу. Там был брошен призыв: «Словаки, обогащайтесь!» Правда, ты выражаешься более возвышенно! «Умножайте радость!» Но если это перевести на язык практики, возвышенное и низменное окажутся рядом. Сблизятся настолько, что их не различишь! Как ни верти, а из этого всегда лезет мещанин, сердись не сердись, но от твоих лозунгов так и несет мещанином. «Мы боролись, теперь поживем!» — говорит мещанин, словно бухгалтер. А все остальное: великая цель, человечество, будущее — соус, просто новый соус к весьма старому блюду. И меня не переубедишь, я лучше буду излишне строг к себе, и тогда я не сделаю поблажек другим. Я никогда не отступлю от своей точки зрения. Ни на шаг!

Рыжий разгорячился, вскочил, замахал руками. Последние слова он выкрикнул неприятно-скрипучим голосом.

— Чего ты кричишь?

Прокурор тоже, кажется, начал злиться.

— Садись, тут тебе не трибуна, ты не на собрании. Сядь и перестань орать! Бедная форель! Именно ее почему-то вычеркнули из списка радостей! Нет у нее никакого будущего!

— Смейся, смейся, — устало возразил рыжий. — Ты все равно не прав.

— Это что, линия? — прокурор обернулся ко мне, словно призывая меня в свидетели. — Непреклонная линия. Он думает, что жизнь — прямая линия. Прямая как стрела!

— Что ж, это достойно уважения! — ответил я.

Прокурор, видимо, был разочарован.

— Я не говорю, что это недостойно уважения. Но в этом есть что-то школярское, неприменимое к жизни.

— А может, все-таки ему-то и удастся применить, — сказал я. — Хотя это и доставляет много неприятностей, правда ведь?

— Еще бы, — победоносно воскликнул рыжий. — Именно так! Кучу неприятностей!

— Вот-вот! — сказал прокурор. — Только не рассыпься от радости.

Он потянулся к догорающему костру, сгреб палочкой золу и последние угольки в сторону и низко склонился над листьями с завернутой в них форелью.

— Запах-то какой! — с аппетитом вздохнул он и обратился ко мне: — Сейчас будет готово. Не найдется ли у нас какой-нибудь посудины?

Я принес котелок. Отдуваясь и потея, прокурор выбрал рыбу из костра, потом, переложив ее в котелок, перевел дух. Сходив к мотоциклу, он вернулся с небольшой плоской бутылкой можжевеловой водки.

— Аперитив! — сказал он, протягивая мне бутылку.

Я выпил.

— А ты не будешь, что ли? — насмешливо спросил он рыжего.

— Нет, не буду.

— Нынешние монахи не пьют, — хихикнул прокурор. — Таких высоконравственных монахов во всей истории не было. Для них и акриды пустынника — безнравственная роскошь.

— Смейся, смейся!

— Даже и это запрещено? — прокурор, весело прищурившись, поглядел на рыжего. — И смех подозрителен, а? Тот, кто смеется, несерьезно относится к великим задачам наших дней! Смирно! Стройся! Принять серьезный вид, соответствующий задачам!

Рыжий обозлился.

— Ну, уж это ты загнул… Это уж явная ложь! Сам выдумываешь нелепости, а потом валишь на меня. Да как ты можешь? Это же… непристойно!

— Ха-ха-ха! — от души расхохотался прокурор. — Непристойно, ха-ха-ха! Это кривое зеркало, художественная гипербола. Так, товарищ писатель?

— Приблизительно так.

— Не понимаю, — огрызнулся рыжий.

Прокурор посерьезнел.

— Вот это правда, — сказал он. — Шуток ты не понимаешь. И это очень плохо, тебе недостает настоящего размаха. Это все равно, что быть инвалидом.

— Я вовсе не чувствую себя инвалидом.

— А это еще хуже, братец. Значит, ты не понимаешь, что тебе чего-то не хватает. Тем хуже для тебя.