Хилари Мантел - Перемена климата

— Не пытайся заткнуть ей рот, или я никогда тебя не прощу! — с милой улыбкой прошипела Эмма. — Это и моя мать, а я… — Она отвернулась и понизила голос до шепота: — Я до сих пор не слышала от нее ничего занимательного. Так что не вмешивайся, братец, пусть говорит.

Доркас устремила взгляд в потолок.

— Ральфи, я всегда старалась угодить твоему отцу. Я была честной девушкой, ходила в церковь, но через полгода после свадьбы я перестала бояться Господа и начала бояться твоего отца. Попробуй понять, ты сможешь, я знаю. Это вовсе не богохульство, нет. Твой отец всегда виделся мне человеком из другой эпохи. Как Авраам. Патриарх. Он был к тебе несправедлив, Ральфи, и хуже того, вынудил меня быть с ним заодно. Знаю, ты меня возненавидел. Помнишь, той ночью, когда я пришла к тебе и попросила слушаться отца, не то твоя сестра пострадает… — Она закрыла глаза. — Он знал, что ты любишь свою сестру.

— О чем вообще речь? — с подозрением уточнила Эмма.

— Ни о чем, — отмахнулся Ральф.

— Да неужели? Не городи ерунды, Ральф! Ты не скажешь, так она расскажет.

Ральф посмотрел на мать, которая как будто задремала; впрочем, ему казалось, что Доркас напряженно прислушивается. Он протянул руку, взял сестру под локоть.

— Эмма, пойдем со мной, хорошо? Идем наружу, прогуляемся, чай заварим или просто посидим вдвоем… Дело настолько давнее, я и не думал, что придется вспоминать.

Эмма выглядела ошеломленной.

— Почему ты не рассказал мне раньше, Ральф? Все эти годы держать меня в неведении! Хоть бы словечком обмолвился!.. А я ведь спрашивала, почему ты позволяешь ему помыкать тобой!

— Да, спрашивала, я помню.

— И ты терпел все это время?

— А у меня был выбор?

— Я считала тебя бесхребетным слизняком. Слабаком. — Эмма внезапно помолодела на глазах, словно сбросив с плеч груз прожитых лет. — Он ведь так и сделал, сам знаешь, нарочно держал меня дома, чтобы наказать тебя. Для большинства отцов это была бы пустая угроза, но наш папочка привык выполнять обещания! — Она покачала головой. — Только подумай, это же самая лучшая месть, какая могла быть, куда лучше, если бы он нападал на тебя впрямую. Если бы ты настоял на своих желаниях, меня лишили бы будущего, о котором я мечтала. Ничего себе крюк вины он для тебя нашел!

— Угу. — Ральфу почему-то вспомнилась колючка, которой он в Мосадиньяне как-то занозил средний палец. Рука тогда разболелась до самого локтя. Колючка оказалась хитрая, с заусенцами, точно какое-нибудь средневековое оружие, изобретенное для причинения максимального урона противнику. — Но мама тоже не святая. Она поддерживала отца.

— Он запугал ее, Ральф.

— Разве страх нельзя преодолеть?

— Ты слишком многого хочешь от людей, — печально проговорила Эмма.

Некоторое время брат с сестрой молчали. Затем Ральф спросил:

— Она поправится?

Сестра ответила с профессиональной точностью врача:

— Она умрет послезавтра.

Жаль, что Эмма не могла, с той же профессиональной точностью, определить срок посмертного бытия их пропавшего ребенка. Пожалуй, человек с более крепкими нервами приучил бы себя видеть в этом пропавшем ребенке не невинную жертву, а этакого злобного призрака, разрушителя и поглотителя надежд. Кэтрин подрастала; родители вглядывались в лицо дочери, высматривая черты сгинувшего брата девочки. В младенчестве эти двое отличались друг от друга довольно сильно. Поэтому здесь утешения не находилось, но не было и усугубления страданий. Разве что невозможно было удержаться от желания измерять срок призрачной жизни сына: сейчас ему исполнилось бы шесть, исполнилось бы семь, исполнилось бы семнадцать. У него есть все, чего лишены мы, он тот, кем нам не суждено стать, мы обречены терзаться земными страстями, а он обретается в мирах, неподвластных законам плоти. Где-то в Африке догнивает крошечное сердечко, рассыпаются в прах маленькие косточки… либо засушенные внутренности белого мальчика распределены по горшкам и бутылям. Их первый сын стал призраком буша, пылью на ветру.

Норфолк, 1980 год, середина лета. Дороги заполонили велосипедисты в своих просторных рубахах и с флуоресцирующими седельными сумками. Женщины поснимали кардиганы и расхаживают в платьях кричащей расцветки, бродят по улочкам у моря, и стопы у всех широкие, прямо под болотные сапоги. Отцы семейств на автомобилях плутают по проселкам; за ветровыми стеклами белеют раздраженные столичные физиономии, жены боязливо вглядываются в дорожные карты, которые не желают складываться обратно.