Александр Кириллов - Моцарт

Констанца останавливается у своего дома, чтобы перевести дыхание. Ей предстоит взбираться по лестнице, и пока она будет преодолевать марш за маршем, за кадром звучит уже мой голос: «Говорят, о человеке надо судить по тому, как он заканчивает жизнь, — слышу я себя с экрана, — и о семейных отношениях — точно так же. Попробуем и мы ухватить за хвост цепочку из дат и событий их совместной жизни с Констанцей и беспристрастно прогнать задом наперед. Авось удастся догнать и куснуть себя за хвост, как псу, закружившемуся в волчке… Для начала заглянем в конец истории земных мытарств Моцарта».

В одном из наемных экипажей Вены сидит семья Констанцы. Они обсуждают заметку в журнале «Neuer Deutsche Merkur»: «Славный Моцарт! Ты соорудил могилу для своей любимой птицы в саду, взятом тобою в аренду, и сам сделал надпись над ней. Когда же для тебя сделают то, что ты сделал для своей птицы!» Семья возмущена — из их коротких реплик ясно, что прошло без малого 17 лет, прежде чем Констанца, уступив настойчивым просьбам мужа Г. фон Ниссена, нашла время посетить, наконец, кладбище Санкт-Маркс, где в общей могиле лежит её покойный супруг («для меня и для всей Европы незабвенный Моцарт»).

Карета покидает город. Солнце припекает, белеет облупившейся штукатуркой кладбищенская стена, шуршит и пылит под ногами гравий. Молчаливой процессией идут от кареты три скорбные фигуры. Повсюду плешины сорной травы, вдоль стены низкорослый кустарник. Слышен напряженный горячий треск цикад, будто призрачной тенью пробирается от куста к кусту маленький Вольфганг. Тихий монотонный звук колокола, темный крест островерхой кирхи за купами деревьев.

Но разыскать могилу и, хоть запоздало, поставить на ней деревянный крест им не удается, — время и прах замели следы.

«Не положено! не положено, — глухо ворчит кладбищенский сторож . — Ни креста, ни камня, ничего не положено. Все там покойники безымянные. Через восемь лет и они опростают место для новых захоронений, таков порядок, установленный императором».

Что привело её на это забытое Богом кладбище с густыми зарослями бурьяна вдоль стены и короткой тенью ворот на раскаленном песке. Запоздалое раскаяние или беспардонная статья, подцепившая её совесть на крючок? На обратном пути слабый ветерок приятно обдувает в карете Констанцу, её сына и мужа фон Ниссена. «Кому крест, кому память вечная! — бормочет, глядя из окна кареты на кладбище, Ниссен».

«Это возмутительно, — взрываюсь я, прикрыв глаза от резкого света, — это позор для его близких и родных. У Глюка, умершего чуть раньше, есть и собственная могила, и надгробная плита, и траурным шествием он не был обделен. А тут — нет на земле места , куда бы к нему можно было прийти, даже цветы некуда принести!»

«Придешь ли, дева красоты, — запел дурным голосом наш сценарист, — слезу пустить над ранней урной?» Нет, не придет наша томная дева , — обнял он за плечи Агнешку. — Ей некогда, она продает его рукописи, а с помощью фон Ниссена готовит к изданию биографию незабвенного Моцарта — дело прибыльное. Ещё она посещает памятные спектакли и концерты, которые дают в его честь. Один из самых известных состоялся, кажется, в марте 1795 года в венском театре Бург. В первом отделении шла опера «Милосердие Тита» с Алоизией Ланге в партии Сесто, а во втором — Людвиг ван Бетховен исполнил d-moll концерт Моцарта. Она и сама дает сольные концерты в помещении берлинского оперного театра и королевской капеллы с милостивейшего разрешения Фридриха Вильгельма II. На одном из бенефисных концертов в Праге ею был представлен публике шестилетний сын Вольфганг, то бишь, Франц Ксавер. Хорошенький Франц Ксавер не был похож ни на мать, ни на Моцарта. С его тёзкой Зюсмайром она прекратила всякие отношения, как только тот восстановил Реквием покойного мужа , даже имя сменила малышу на Вольфганга Амадея».

«Фу-фф, — скривилась Агнешка, — прокуроры, Иуды… Приятно злословить, когда вам уже не могут ответить».

«А кто спорит? — потянувшись, поднялся с кресла сценарист. — Только, ей-богу, Констанце было не до мужа и его могилы. Её дела стали поправляться. Она торговала его сочинениями по-стра-нично, вплоть до завалявшихся у мужа опусов всех его современников, — борзел наш борзописец. — По вине Констанцы мир наводнило неимоверное число подделок и фальшивок».

«А у неё был выбор? Имущество мужа описали за долги. Выплачивать их пришлось ей, вдове, с двумя маленькими детьми на руках (семилетним Карлом и четырехмесячным Францем), — напомнила Агния. — И чтобы рассчитаться с долгами, она была вынуждена обратиться к императору за милостивым соизволением: установить ей хоть какую-нибудь пенсию и разрешить ей бенефисные концерты».