Александр Кириллов - Моцарт

В спальне в луже крови корчится умирающий Хофдемель. Его жена стонет в гостиной, с изуродованным лицом и множеством ран на груди и руках. Истошно плачет годовалый ребенок.

«О смерти Хофдемеля, перерезавшего себе горло, венцы узнали из газеты «Die Wiener Zeitung», — докладывают императору на прогулке. Он слушает ужасные подробности о трагедии, случившейся на Грюнангерштрассе, и продолжает свой путь в обход дворца, ступая след в след собственным шагам. «Венцы потрясены, — слышит он. — Все только и обсуждают это, пользуясь городскими сплетнями и заметкой в газете».

«Забыли даже о смерти Моцарта, — комментирует происходящее на экране сценарист. — Как в случае с Пушкиным — жалели беднягу Дантеса, попавшего под горячую руку маниакального ревнивца. Все венцы без исключения сочувствуют несчастному Хофдемелю. Император из их числа. Все фантазируют, каждый на свой лад. Одни хотят что-то скрыть, другие оправдать, третьим нужно кому-то услужить — и плетут невесть что. Отсюда столько несовпадений, противоречивых свидетельств… Что касается судьбы Марии Магдалены — она замочит навсегда и, получив денежную субсидию от Венского муниципалитета, уедет к отцу в родной Брюнн. Там 10 мая 1792 года у неё родится мальчик; и сам Бетховен возьмется обучать его музыке как, возможно, сына Моцарта. Вокруг распространятся разные слухи, в том числе и такой, что Констанца, будучи знакома с Хофдемелем, могла рассказать ему о своих подозрениях относительно его красавицы жены. Невозможно в это поверить, если бы не знать об изощренной мстительности женщин, и сексизм, скажу я вам, тут совершенно ни при чем…

Повальное бегство, все бегут туда, откуда не возвращаются.

Тот же путь — зернистой брусчаткой к дому на Раухенштайнгассе 970. Узкие туфли смунят из-под плаща, цепляясь за рамку убегающего кадра. Дверь открывает милашка Софи, под крепом вьющиеся волосы, уложенные в высокую прическу. Она неумолима. Сестру видеть нельзя, ей нездоровится, — это говорится всем с вежливой улыбкой. «Еще такая молоденькая», думают визитеры — и уходят ни с чем. Зюсмайр приводит ван Свитена. 110 110 Свитен (Swieten) Готфрид Бернхард ван, барон (1733—1803) — барон, старший сын личного врача императрицы Марии Терезии. Дипломат, директор Имперской Библиотеки, покровитель и друг Моцарта. Но Софи как цепная собака стоит на страже покоя старшей сестры. Еще только взглянув на неё — ясно, что она не уступит и все доводы напрасны. Двери на запор, и Софи бежит в комнату Констанцы, встревожено прислушиваясь. Констанца вяжет ажурные манжеты из Filet. Выходит не хуже, чем у Лиз, редкой мастерицы. Констанца довольна, пусть его похоронят достойно, с новенькими манжетами. Софи, соглашаясь, кивает ей и хочет обнять. Но Констанцу передергивает. Её полыхнувшее лицо покрывается пятнами. Она не любит «сантиментов». Прикосновения сестры пробуждают её, заставляя метаться из угла в угол. Она то садится, то снова вскакивает, опять потеряно замирает посреди комнаты и вдруг начинает медленно кружиться — крýжится, крýжится, успокаиваясь, прижав ледяные ладони к щекам. Свободна, свободна, свободна… — на глазах слезы горя или счастья? В её руках недовязанная манжета как прощальный дар ему — и всё, и конец.

Софи плачет, привалившись к дверному косяку, глядя, как сестра кружится по комнате с безмятежной улыбкой на губах. «Хоронят по третьему разряду — слышится ей голос Софи. — Пусть ! Вену взбудоражили сплетни о якобы её причастности к резне в семье Хофдемелей. — Пусть ! Ей не все выражают сочувствие и поддержку. — Пусть ! Но на её стороне ван Свитен и Сальери. Если ничего нельзя изменить, — говорят нам её глаза, смыкаясь от неистового кружения, — пусть поскорее закончатся все формальности, и обо всем бы забыть. Ей всего 29 лет. «Её не будет ни на панихиде, ни на похоронах, — скорбный голос за кадром. — Ей нужно будет время, целых 17 лет, чтобы, наконец, навестить его могилу».

В декабре быстро темнеет, а светает поздно. Могильщики ворчат — кому хочется хоронить в потемках. Траурные дроги, грязная дорога. Приблудная собака лает на лошадь, обогнав похоронную процессию. Идут: лицо у Сальери рассеянное, озабоченное — ему грозит отставка; следом маячит лицо ван Свитена: на нем отпечаток обиды и тревоги — он уже смещен со всех постов; лицо Зюсмайра ничего не выражает; лицо Альбрехстбергера — скорбное и усталое; лица Дебнера, Розера, виолончелиста Орслера и кого-то еще, держащимся в самом хвосте, возможно, Ланге, Хофера, Шака — смазались в сумерках. Они шепчутся о похоронах, об их скоропалительности и бедности, мол, не нашлось никого, кто приложил бы руку к их достойной организации — из уважения к таланту, из сочувствия к его семье, просто из христианского милосердия. Разве Сальери, помимо должности капельмейстера, не возглавляет Секретариат Пенсионного Фонда вдов и сирот музыкантов? Ему нет нужды тратить деньги из своего кармана. Он мог бы выделить недостающую сумму из средств Фонда — и для индивидуальной могилы, и для надгробной плиты. Не пожелал. Личные мотивы или указание двора, которого нельзя ослушаться, не потеряв места. Еще можно было бы ожидать помощи от церкви, но Вольфганг никогда не числился примерным прихожанином, к тому же он был масон. На них тоже было мало надежды. Говорят, что гнев у масонов вызвал образ Царицы Ночи , да и в хоре Рыцарей слышны мотивы христианской музыки. К тому же, его национализм воспринят ими как «предательство» масонской идеи, призывающей всех отказаться от национальных элит и культур. Но есть и другое мнение: похороны как похороны, всё как у людей, как принято в соответствии с духом и обычаями. Если бы он не наделал к концу жизни столько долгов, могли бы похоронить и по второму разряду, а так жене приходиться экономить. Третий же разряд не предусматривает торжественных процессий, венков и надгробий. Усопших сразу же после церковной панихиды перевозят в сумерках на кладбище, а утром опускают в уже вырытую могилу. «Как правило, — напоминает другое лицо, — сразу по шесть гробов — четыре взрослых и два детских» — «Хоронят и вовсе без гробов, — уточняет прежнее лицо, — просто дно ящика, где лежит тело, сдвигается и покойник падает в общий ров».