Александр Кириллов - Моцарт

Исповедь не приносит мне облегчения, не снимает ни одного вопроса из тех, что меня мучают. Но и моя Констанца надолго застревает перед окошечком исповедальни.

И о чем она с ним столько времени толкует, в чем кается, каких ищет ответов? Важно сейчас, — решил я, — не запутаться нам в именах, и не оказаться заложниками чужих судеб.

ВДОВА МОЦАРТА

Перед темнотой все сироты. Сидим притихшие, на нервах, наблюдая, как тьма вытачивает из самой себя очертания предметов, пока её саму вспышкой не разносит широкий экран.

Любительница фуг, дражайшая женушка Констанца на склоне лет, подпирая рукой щеку, с отрешенным видом смотрит из окна — в пустоту?.. нет, нет — на памятник её мужу в Зальцбурге, воздвигнутый ненавистными горожанами. «В юности её глаза, по всей видимости, были очень яркими, они и сейчас по-прежнему хороши, — звучат за кадром воспоминания Винсента Новелло 105 105 В 1829 году вдову Моцарта посетили в Зальцбурге английские путешественники композитор и издатель Винсент Новелло и его жена Мэри. Их дневники были опубликованы в 1956 году под названием «Паломничество к Моцарту». о встрече с шестидесятилетней Констанцой. — Я не знаю ничего добрее, дружественней и сердечней, чем её поведение во время нашей беседы. В целом эта дама стала для меня одной из самых интересных особ, живущих в наше время». Констанца небольшого роста, стройная, выглядит гораздо моложе своих лет. Голос низкий и мягкий, манеры непринужденные, человека хорошо воспитанного, располагающего к себе, который долго жил. «Что за мысли блуждают в её затуманенном сознании, — журчит бархатный баритон за кадром под аккомпанемент божественного многоголосья, — на сквозняке времени, холодом обдающем из пустоты вечности…

«Годы тебя не старят, — беру я Агнешку за руку». — «Значит, плохо поработали гримеры», — отстраняется она.

Кладбище Санкт-Себастьян в Зальцбурге. Голос за кадром: «Место вечного покоя притягивает к себе её уставшую душу. Негде ей здесь голову преклонить — чужой город, чужая земля. Г. фон Ниссен, покойный муж, погребенный тут в 1826 году в могиле Леопольда — не в счет, он не из их рода. Алоизия Ланге (Лиз), скончавшаяся в Зальцбурге 3 июня 1839 года (осталась кровоточащей занозой в её душе), лежит неподалеку от бывшей могилы Леопольда; их погребальные кресты навеки осуждены оставаться один для другого вечным укором? Наннерль, убежденная, что Веберы, опоив брата приворотным зельем, отняли его у семьи, а со временем оккупировали и его родной город, не захотела лежать в окружении семьи Веберов и нашла своё пристанище в приходском склепе, где её останки затерялись. Каким-то странным образом могилки Веберов заполонили зальцбуржское кладбище, оттянув на себя часть посмертной славы Моцарта. В то время как его семью разбросало по разным углам их мест упокоения, а он сам безнадежно растворился среди всякого сброда на забытом кладбище под Веной. Он умер, как умирают в больнице для нищих. Прибрал его Господ к себе, отогрел покинутую всеми душу и даровал долгожданный покой, чтобы „пресыщала душа свет лица Его“, а тело прибрали люди — с глаз долой! Вот так и после смерти он был лишен последней радости — лежать в родной земле вместе с семьей».

«Выгодно, правда, быть вдовой гения, безвременно почившего», — присаживается рядом с Агнешкой наш сценарист, глядя на экран. Наконец он осчастливил съемочную группу своим появлением, и теперь везде и всё комментирует, советует, дает оценки и говорит, говорит… Одевается как студент, но с некоторым шиком и небрежностью — джинсы, рубашки, шейные платки, жилеты, но туфли из тончайшей кожи, больше вечерние, чем повседневной носки. Не молод, коротко острижен, с модной щетиной на мужицком лице. Смотрит на девочек с юношеским интересом, постоянно заигрывает с ними, шутит, а проходя мимо или задержавшись на минутку, вдыхает их аромат.

Тем временем «разлучница» Констанца покидает кладбище. «Живет она уединенно, монашкой, с младшей сестрой Софи, укрывшись в доме как в отшельническом скиту, лишь временами посещая любимые ванны, — музыкой звучит для меня за кадром голос Агнешки. — Была бы в Зальцбурге хоть могилка Вольфганга, ходила бы к нему, высаживала бы цветочки, полола бы травку — всё-таки что-то осмысленное было бы в этом посещении покойного гения на виду у всего города, что-то романтическое, возвышенное. Но она и сама, можно сказать, являет собой, без ложной скромности, живой мемориал великому Моцарту».