Александр Кириллов - Моцарт

Перед гостиницей Агния задержалась, взглянув на меня, потом на него — спросила: «Может, продолжим наш разговор за десертом? Только, пожалуйста, обойдемся без церемоний. А ты, — придержала она в дверях Зюсмайра, — достань бутылку вина и фруктов, без них не приходи», — и закрыла у него перед носом дверь.

Я насторожился, еще не понимая — его этим приблизили или выказали ему пренебрежение. «Отстань, — тут же увернулась от меня Агнешка, когда я хотел её обнять. — Любуйся в окно на луну, а я переоденусь». Я слышал шуршанье её белья. Луна улыбалась плотоядно, глядя мне прямо в лоб. Мы с Агнешкой не успели сказать друг другу и двух слов, как Зюсмайр уже стучал в дверь номера. «Можешь повернуться, я готова», — объявила Агния. Я почувствовал по голосу, что она на взводе. На ней были её любимые черные чулки, короткий жакет из панбархата, мини-юбка и черные лодочки на «шпильках». Наряд явно провокационный. Верхние пуговицы на жакете расстегнуты, из него нет-нет да и выглянет грудь. Зюсмайр, войдя в номер, даже споткнулся о порог, увидев её. «Ох, я забыла еще маленький аксессуар». И она надела черную мужскую шляпу. «Мне она идет?» Она присела на широкий подоконник, глядя на свое отражение. Одной ногой она упёрлась в оконный проем, другой едва касалась пола. Как может женщина одним нарядом раздавить мужчину, сделав его придатком собственной похоти. Лично я уже не представлял, как мы сможем обсуждать завтрашнюю съемку под прожектором такой агрессивной красоты. Она выпустила из-под шляпы волосы и, положив подбородок на колено, рассматривала нас. Меня и Зюсмайра уже знобило, нутро сотрясалось мелкой дрожью, а желание разъедало, точно кислотой. Разъедало, потому что ни у меня, ни у него не было ни малейшего шанса в этих обстоятельствах его удовлетворить. «Что вы притихли?» Она спрыгнула на пол и присела к нам за стол. Выпив вина, голова у нас совсем пошла кругом. Моя рука, как соскочившая пружина, скакнула под столом ей на колено. Агния, уставясь в меня, спросила: «Ты меня хочешь?» Но перед ней сидел истукан, который звука издать был не в состоянии, так пересохло у меня в горле. Она встала, и тут же улеглась прямо на пол, согнув ноги в коленях, упершись «шпильками» в пол. «Ты не обидишься? — обернулась она к Зюсмайру. Пуговица на жакете расстегнулась. «Нет-нет, не уходи. Ты же не ревнуешь меня, правда? Ревновать — это же дурной тон». — «Говорят, если ревнуют — значит, любят», — обрел я наконец дар речи, но лучше бы я молчал. — «Очень, по-моему, опрометчивое заявление, правда, милый Зюсмайр? — и Агния, приподнявшись, осталась сидеть на корточках. «Ревность, ты же мне сам говорил, одна из форм душевной болезни. И это «veritas». Ревнивый первым ненавидит себя и, кстати, того, кто его мучает, заставляя ревновать. Разве не так? Разве он не размазал бы их обоих по асфальту, как двух спарившихся лягушек, со сладким чувством гадливости?» Она вдруг подалась вперед, встав на четвереньки, и заквакала. Грудь вновь вырвалась на волю. «Ревность — она вроде наркотика. Ревнивец сознательно разжигает себя картинами подлейших измен, доходя до изысков в виде своего лучшего друга. Там, где всё отравлено ревностью, там не думают о любви. Поэтому старайся, чтобы твоя женщина всегда была с тобой, а еще лучше — с тобой в постели. Так ты спасешь не только себя, но и друзей. Моцарта спас от греха страшный ревнивец Ланге, который держал свою Лиз взаперти. Я надеюсь, ты не ревновал, когда режиссер на пробах щупал меня, твою девушку, за все места у тебя на глазах, а ты ведь был кажется безумно в неё влюблен?.. [Агния снова уселась за стол, сняв шляпу.] …и как мне показалось тогда — и она любила тебя». Агния вдруг перехватила мой взгляд и слегка шлепнула меня по щеке. «Знал бы ты, какие соблазны у него были, не кривлялся бы. Но есть же справедливость, согласен, мой милый Зюсмайр? Твое коварство в отношении меня срикошетило и по тебе. Ты и меня потерял, и ролью тебя обошли. Пей пока вино, включи телевизор и терпи, паршивец, как я терпела твоего похотливого скота. А мне было нелегко, я первый раз влюбилась и ты мне казался принцем… Теперь-то я знаю, что все «принцы» с засранными штанами. Они дурно пахнут, если им отдаться по любви… Все зюсмайры. Все! Только одни талантливы как Вольфганг, — их женщин рядят в козлов отпущения, а самих прощают. Другим — наглым и бессовестным, всё и так сходит с рук; а таких слабаков вроде тебя, Зюсмайр, — изгоняют и презирают как нашкодивших котов». В руке Зюсмайра что-то хрустнуло. Из разжатой ладони выпали осколки стакана. Он перетянул окровавленную руку носовым платком и молча ушел.