Александр Кириллов - Моцарт

Я как в воду смотрел. Её знакомый — актер, приглашен в нашу картину на роль Зюсмайра. Бывает же такое попадание. И с первых минут я возненавидел его, как это и пристало мне по сценарию. Агния его не отваживает, но и меня не избегает. Мы вместе гуляем, обедаем втроем, обсуждаем завтрашнюю съемку. Он оказался точно таким, каким я его себе представлял, и поэтому конфликты между нами исключены. Вечерами Агнешка приглашает нас пройтись к озеру. И мы плетемся за нею, стараясь в меру своих сил её развлекать. Я анекдотами, Зюсмайр соловьиными трелями, на которые он мастак, и от которых у меня звенит в ушах и начинается икота. Агнешка смеется, и заставляет меня поднимать вверх левую руку. Особенно я люблю, когда она, устав, садится под деревом на холме и рассеянно слушает нас, сложив на коленях руки, перебросив волосы через плечо на грудь. Ей, от природы рыжей, очень к лицу темно-каштановый цвет, в который её выкрасили для роли, и линзы с карим оттенком придают её взгляду яркость, глубину и легкую летучую грусть. Брови шелковистые, сам изгиб их вызывает волнение. Глаза персиянки, нос римлянки, страстные губы испанки. Не могу смотреть на неё спокойно. Она спасает мои глаза от бесчувственной слепоты. Я теряю чувство времени, я забываю, где нахожусь. Она ненавязчива, но притягательна, перед ней замираешь как мальчишка — завороженным.. Это наслаждение, которым живешь, как во сне, весь целиком, а пробудившись, уже не хочешь возвращаться в нашу растленную жизнь. Я слежу, как Агния прогуливается вдоль озера, подернутого закатом. Озеро обмелело и обнажилось у берега камнями, утопающими в тине. Удивляюсь, её недостатки, волнуют меня не меньше. При её худобе, вся она соразмерна, хотя колени не округлые, и кисти рук не крохотные. У неё худые плечи с заметными под кожей ключицами, и ни одной жиринки на теле, но это не лишает её фигуру женственности. И мещанская стыдливость ей не к лицу. Она никогда не выглядит голой — только обнаженной, как у художников Ренессанса.

«Может быть, в семейной жизни Лиз была бы еще большей стервой, — доходят до меня слова Зюсмайра. — Но главный восторг — голос , он-то влюбился в примадонну . А чем поразила Констанца?»

Агния слушает, прислонившись спиной к дереву, подложив одну руку под голову, а согнутый мизинец другой — прикусив.

«Констанца? — переспросил я , — Как чем? а добрачный договор, она им навсегда привязала к себе Вольфганга, ничем не рискуя… Сначала он сотворит миф о Констанце. Потом будет внедрять его в сознание Наннерль и Леопольда и, наконец, убеждать свою жену, что она-то и есть его Цнатснок , а не Констанца Вебер. В первой же венской опере он создаст трогательный образ благочестивой Цнатснок , и „бедный рыцарь“ Трацом посвятит ей себя. Этот злюка Трацом или паршивец Трацом — к нему Моцарт будет ревновать свою жену до конца жизни, будучи не прочь обнаружить в ней отражение преданной, доброй, чувственной девушки из зазеркалья, которой когда-то прельстился. Так что Лиз любил Моцарт, а её сестру сделал своей джульеттой Трацом».

«Даже не подозревая, как ей неприятно жить под чужим именем, — отозвалась Агнешка. — Жить и чувствовать, что любят и превозносят как бы вовсе и не тебя. Разве так честно?»

«Не знаю, не знаю…. но сегодня он видит её моими глазами, а они…» — и я тормознул, почувствовав взгляд Зюйсмара.

Совсем стемнело. Над озером свист крыльев диких уток вплетается в ночные взмахи знобкого ветра.

«Знал бы он, каким несчастьем обернется для Констанцы его „благородный“ порыв», — вздохнула Агнешка.

«Он-то дýмал, что её спасает».

Агнии совсем не видно в сумерках, но тень её — там, у дерева, накалена. Она обжигает меня на расстоянии. Я воспламеняюсь и обугливаюсь, словно многоразовая птица Феникс.

«А не надо бы ему без конца ей внушать: « Доверяй моей любви, ведь у тебя есть доказательства её », — процитировал мой текст Зюсмайр.

«Но он и вправду был готов многим для неё жертвовать, — напоминаю я. — Он влезает в долги, чтобы отправить её лечиться на воды в Баден. Он наступает себе на горло: „Я твердо решил написать Adagio для часовщика, чтобы дать в руки моей любимой женушки несколько дукатов, хотя эта работа мне ненавистна“. Он попрошайничает, когда не может их заработать. Он унижается, выпрашивая для своей женушки бочонок пива у баронессы. Он отказывается от поездки в Англию. Он всегда принимает её условия, он терпит её выходки. Её желания для него закон. Он нежен и заботлив и, как собака, привязан к ней, но, видно, для счастья этого недостаточно. „Где я спал эту ночь?“ — хорошим вопросом (да?) озадачен он в письме к Констанце. И в подтверждение, что эту ночь он провел дома , вдруг, откуда ни возьмись, появляются надоедливые мыши, с которыми он до утра препирался. Теперь можно сослаться на них: не веришь мне, спроси у мышей? Этот червь сомнения никогда не перестанет грызть обоих».