Александр Кириллов - Моцарт

«Ты хочешь сказать, ему была нужна другая жена?»

Я морщусь от резкого отблеска в зеркале, и злюсь, что сам себя загнал в угол.

«На твою байку, хочешь, я расскажу свою, — спасает положение Агнешка. — „Как-то летним вечером Констанца, прогуливаясь с мужем, обратила внимание на молодую венку, изыскано одетую. Какая нарядная! — вздыхает она. — Мне больше всего на свете нравится её пояс, и особенно красный бантик, которым он застегнут. — Какое счастье, — радуется Вольфганг, — что тебе нравится именно бантик. Потому что только на него у нас и хватит денег“. Наверное, ей был нужен не вундеркинд и безалаберный транжира, а взрослый и здравомыслящий мужчина. В замужестве с Ниссеном — это уже другая Констанца, и нам кажется странным, что она, оказалось, может быть и хозяйственной, и заботливой, и преданной. Ниссен её не упрекает, не злится, если она захандрит, а ищет, чем бы её развлечь и развеять дурное настроение. Он к ней снисходителен как к женщине. Он надежен, внимателен, терпим. При случае поощрит, а главное, каждую минуту она слышит: „Ах, какая ты у меня красавица. Ты самая лучшая“. Вот без чего не может прожить женщина. Она — стихийна, море разливанное, и Моцарт — неорганизованный, неуправляемый, болезненно самолюбивый. Он привык, чтобы о нем заботились, сам же он не умел и не был приучен думать о других… Этому его пыталась научить Констанца… Мать, а затем и отца, он оттолкнул, вернее, оттолкнулся от них, но так ни к кому и не пристал, оставаясь одиноко дрейфовать посреди реки, всё поглядывая то на тот, то на другой берег, а течение несло его по своей воле, тянуло, крутило… Дорогой экипаж, бильярдный стол, пристрастие к модной одежде, по утрам собственный парикмахер»…

«Он придворный композитор. Надо иметь жалованье Сальери, чтобы достойно себя чувствовать при дворе. У Гайдна, который жил в поместье Эстергази, в договор было включено всё, вплоть до пожертвований на благотворительность, а Моцарт жил в дорогой европейской столице. Только за аренду квартиры он был вынужден выложить 15 тыс. евро. Для сравнения, его отец платил в пять раз меньше за этаж из семи комнат с большим салоном. Так что, доход… сам по себе не бывает ни большим, ни малым, всё зависит от обстоятельств…»

Мне показалось, что Агнешка спит, свернулась в кресле калачиком, держась за голову, дышит беззвучно, как во сне, и я замолчал. Почему-то вспомнился Караваджо. Мне не хочется нарушать её сон, я допиваю своё виски в тишине.

«Только представь себе, — услышал я, — как однажды Констанца проснулась и на глаза ей попался её муж — маленький невзрачный человечек, с вздорным характером, неуемной гордыней, беспомощный и деспотичный, с вечным рефреном в душе: „стань такой, как я хочу“, что её смертельно раздражало, и… вот она — развязка».

«Кончились денежки — кончились девушки», — вдруг сорвалась у меня с языка дурацкая прибаутка. — Праздник кончился, но он-то ещё не умер. Он еще ухитряется их где-то перезанять, эти проклятые деньги, чтобы заткнуть дыру, которая кажется ему всего опасней. Из самых неприкасаемых трат: лечение жены в Бадене и пополнение его гардероба. Не нам судить подходили они друг другу или нет, сошлюсь на популярное мнение: «Последний период не был в розах ни для Вольфганга, ни тем более для его жены. И всё же, вопреки всем трудностям, ссорам и обманам последних лет, пара все-таки устояла». 99 99 Из книги Alain Gueullette «Mozart retrouvé»

«Оптимистично звучит: „Пара всё-таки устояла“. А разве им можно было тогда развестись? Все устраивались, как могли. Перестав спать в одной постели, заводили любовниц; кто-то имел вторую семью „без ущерба“ для брачных уз. Ложь, ложь во всем. В амурных делах женщины целиком зависели от мужчин, они были не в состоянии ни прокормить себя, ни вторично выйти замуж при живом муже. Самый обычный конец — одиночество — судьба Наннерль или Алоизии. Простим же ей… что моя Констанца — не подвижница и не слезливая пленница из Похищения из сераля »… а обычная женщина из тех, кто разочаровался в браке…

«Что ж тогда нам удивляться, — слышу я свое брюзжание, — что он, умирая, радовался как ребенок приходу Софи, избавлявшей жену от тяжелой повинности сидеть при умирающем. Пусть это будет любой другой: её сестра, ван Свитен, врач, хозяин дома, дворник, но не она. Не хочется, понятно, в последние минуты смотреть правде в глаза — ей в глаза, наверное, нет сил или не хватит мужества — и зачем? «Я благодарен Богу, даровавшему мне счастье принять смерть как ключ к настоящему блаженству». И душевный мрак прояснится, хаос упорядочится, поглощенный Единым мировым порядком, утратит свою тупиковость и фатальность… Вот и задумаешься, что побудило преуспевающего композитора, бывшего нарасхват, так смотреть в своё будущее еще в апреле 1787 года. «Oidda [Addio, подпись и дата так же написаны наоборот] преданный вам паршивец гнагфьлов Трацом».