Александр Кириллов - Моцарт

Надо потерпеть , убеждает её Вольфганг, делая упор на словах отца: я лучше поведу её дела, если она пожелает меня слушаться .

С того самого дня как он получил от отца письмо, где тот только высказал предположение, что мог бы заняться карьерой Лиз, оба, отец и Лиз, стали для него неразлучны. Мысль об отце, как магнитом притягивала Лиз, а та снова возвращала его мыслями к отцу. Отец, нарядно одетый, стоит у зеркала, мельком окидывая себя взглядом, поправляя тугой воротничок, а Лиз, бледная и притихшая, в ожидании его сжимает в дрожащих пальцах изящную трость. Из окна видно, как они садятся в карету. Его, конечно, с собой не берут по причинам понятным и нисколько для него не обидным, к тому же Лиз едет в сопровождении отца, а Леопольд — кавалер отменный, ни одна барышня или знатная дама не смогли бы отказать ему в своей симпатии. И как же приятно Вольфгангу думать, что рядом с Лиз сейчас его отец, что она прислушивается к его советам, опирается на его руку, выходя из экипажа, а в дверях приемной архиепископа в последнюю минуту отдает себя его придирчивому взгляду, когда Леопольд представляет её князю почти как свою невестку.

Через час они возвращаются. Идут не торопясь, прогулочным шагом: спрятавший нос в воротник Леопольд и раскрасневшаяся на морозе Лиз. Взгляд Вольфганга, не отрываясь, сопровождает их до дверей дома, а дальше его слух ловит их шаги — там, на лестнице: шаркающие с ленцой — отца и мелкие, постукивающие — Лиз. Они идут, идут… Вольфганг теряет терпение, ест глазами дверь, но дверь не отворяется и шаги не стихают…

«Я перечитал последний абзац и поднял голову, ища глазами девушку, но она уже ушла. Надеюсь, она ушла с хорошим человеком… И всё же мне стало грустно»*… И я вдруг подумал, что человек не должен бояться смерти. Первой, к несчастью, умрет любовь, и тот, кто пережил её смерть, не может не заметить, каким тусклым, пресным, однородным сделался мир, лишенный её света. Его потухшим глазам откроется бесконечный и унылый конвейер человеческих судеб — ни воздушных замков, ни журавлей в небе, ни сожалений, ни упований, ни скорби, ни боли, ни желаний, всё обесценилось, как если бы все люди на земле стали бессмертны…

Ни одного письма от Лиз не сохранилось, ни одного. Они бы жгли, но и грели бы одновременно его душу, если, конечно, они существовали в природе. В Зальцбурге (почти два года его вынужденной изоляции) — эти письма, как наркотик, помогли бы ему забыться в княжеском застенке, хотя бы на время, пусть короткое. Они таили бы для него, хоть и слабую, хоть и несбыточную, но надежду … Нет этих писем. Не найдены, затерялись, уничтожены Констанцой или, может быть, вообще не были ею написаны? И всё же надежда умирает последней. Так хочется, чтобы они были — душистые розовые листки, которых касались её дрожащие от волнения пальцы, когда она переписывала их начисто, еще не зная о своем отказе, еще испытывая благодарность к нему, еще надеясь на обещанную им скорую поездку в Италию. Carissima Amica , обращенное к Лиз, это тоже, в некотором роде, желание близости, хоть и виртуальной. Итальянский язык оперных арий (той же «Non so d’onde viene», написанной для неё) как бы извлекал их обоих из привычной немецкой среды, где властвовали законы социума, где они еще порознь — сами по себе: она просто Вебер, он только Моцарт, — и переносил их в Италию. Там они уже единое целое, счастливые любовники, там он пишет для неё новые арии, она поет в его операх. «Вы не можете себе вообразить того удовольствие, которое мне доставляют Ваши письма [Это уже обнадеживает, что они всё-таки существовали. Неужели его признания нашли хоть малый отзвук в её сердце.] […] Ведите для меня короткие описания Ваших сценических опытов [у Маршанда] […] Знайте, всё, что касается Вас, меня чрезвычайно интересует». И нас тоже, но, к несчастью, он — уже мало интересует Лиз. Будь он постарше и опытней, он сразу бы почувствовал, каким холодом повеяло от его carissima Amica как только она получила ангажемент. Не нам судить, какая она, не нам. Желанная — этим всё сказано.

Что и говорить, я был очень расстроен, зная, что никогда они не войдут вместе — Леопольд и Лиз — сколько бы ни ждал он их у входной двери, а Лиз вообще никогда не войдет в их дом, ни в качестве ученицы Леопольда, ни в качестве жены Вольфганга. Вот отчего I felt sad* 166 166 (англ.) мне стало грустно. — решил я. Но чего-то в этой истории мне не хватало, очень важного, кому-то в ней не нашлось места. И когда я спросил себя, ответ прозвучал сам собою: конечно, Анны Марии. Странным образом она выпала из внимания и моего, и Вольфганга. Обо мне, что говорить, я поселился здесь самоуправно, без всякого вида на жительство. Но Вольфганг — он так мечтал о том дне, когда приведет Лиз в их дом, что это желание (как раньше говорили: неизбывное) заслонило собой всё на свете — и Анну Марию в том числе, одинокую, брошенную, больную, тем более, что её болезнь не вызывала у него никаких опасений…