Александр Кириллов - Моцарт

Но когда на следующий день он, не позавтракав, не сомкнув глаз, помчался к Ле Гро — услышать, что ему там скажут?

Никто даже не вспомнил о вчерашнем концерте, никто! Пришел, потолкался в бюро, погонял фуги на клавире… Никто! Не хвалили, не ругали — успели забыть…

Не будь у него Лиз, и убежденности в том, что он её опора в жизни, и что только с его помощью она расстроит все заговоры, накажет всех своих обидчиков и одержит верх над всеми соперницами, где бы он взял силы, чтобы не только выстоять самому, но и подставить плечо её отцу Фр. Веберу.

«Сейчас вы пали духом, вас оставило мужество [Вольфгангу страшно, если он сдастся, а она перейдет под чье-то покровительство — тогда прощай Лиз], но вы слишком поспешно отказываетесь от всех надежд […]

Вы удручены, это правда, но не настолько же, чтобы всё это принять всерьез. Я знаю, что претерпевает достойный человек, и как он страдает, когда принужден делать долги. Я знаю это на опыте, но если мы хорошенько поразмыслим, кто делает долги?

Вы? Нет, курфюрст.

Так уезжайте сегодня, чтобы больше не возвращаться — не платите долги — вы не сможете сделать ничего более справедливого — и никто, в особенности курфюрст, не удержит вас… [Со] своей стороны я приступлю к поиску для неё оперы в Италии. Как только она споёт там хоть один раз — дело пойдет».

Всё, что было или могло быть связано с Лиз, стало тем воздухом, которым он дышал. Даже ненавистный Зальцбург — только благодаря появлению там Лиз, мог бы стать для него землей обетованной, его раем, и Леопольд, проницательный Леопольд, вдруг меняет тактику и тремя штрихами набрасывает сыну «нечаянную радость», которая ожидает его в Зальцбурге, стоит ему только щелкнуть пальцами и произнести заветное слово. Такое всегда случается внезапно, с ошеломляющим неправдоподобием, как и пристало чудотворству. Оно поражает и помнится до мельчайших подробностей всю оставшуюся жизнь. «Я заказал еще рому, и каждый раз поглядывал на девушку, когда поднимал голову или точил карандаш точилкой». *

«Мадемуазель Вебер поразительно заинтересовала князя и всех. Абсолютно все хотят её услышать, тогда ей придется жить у нас [!!!]. 159 159 Курсив — мой Мне кажется, что её отец бестолковый. Я лýчше поведу её дела , если она пожелает меня слушаться. Тебе нужно быть здесь , чтобы вовремя сказать свое веское слово , ибо, вдобавок к кастрату, он [архиепископ] хочет взять и певицу, чтобы исполнять оперу» 160 160 Курсив — мой .

Еще вчера Вольфганг читал это письмо от отца, прислонясь к окну, забыв на столе подсвечник с погасшей свечой… Осторожно, ощупью касаясь стекол, за окном лил дождь, кропил листву, обмякшую и пыльную, стекал на подоконник, барабанил по железной кровле… Было не просто унять колотящееся сердце. Сама мысль, еще только высказанная Леопольдом в качестве предположения, вдруг изменила всё. «Когда я прочел Ваше письмо, я дрожал от радости, уже видя себя в Ваших объятиях». Читай — в её объятиях.

Мадам д’Эпиней заглянула в комнату узнать — не от отца ли письмо. Нет, это из Мангейма. И всё. Он боялся спугнуть своё счастье. Дождь методично постукивал за окном, будто четки в тишине исповедальни. Мадам д’Эпиней принужденно улыбалась, извинившись, но не уходила. «Слабая женщина, — вдруг пришли на память слова отца, — она всегда будет страдать; мне её жаль».

Всю ночь тяжелый маятник, подобно ножницам, четко и бесстрастно, состригал его жизнь, секунда за секундой — в пустоту. Наяву, в мыслях, во сне он только и делал, что бежал к ней на свидание. Именно таким ощущал он себя — вечно бегущим к ней бездомным псом, вымокшим под дождем до нитки. Он срывает с парижской стены у кафе раскаленные угольки роз, они обжигают пальцы нежными лепестками и би́серинками дождя. Огнем горят подошвы, от влажной одежды идет пар, тяжелым колоколом гудит сердце — в предощущении её влажных волос, горячей щеки и запаленного дыхания…

Вечером следующего дня он уехал в Мангейм, бросив всё — неизданные сонаты, лестные предложения Ле Гро, соблазнительный проект французской оперы в стиле маэстро G 161 161 Маэстро Глюка. .

И вот он — Мангейм, девять дней спустя, ясным стылым вечером. Оставшись один с багажом на безлюдном перекрестке, он внезапно пережил что-то вроде душевного подъема, увидев знакомый дом, призывно сиявший ему из-под темной тучи в лучах низкого закатного солнца. Перед ним длинная пустынная улица — ни собаки, ни даже вороны… Листва деревьев неподвижна, ни звука в округе — дым из труб… Жжет печаль радости. Может быть, один вид этой улицы, где жила Лиз, навеял ощущение праздника, без которого жизнь — провинциальна, лишена вдохновения, череда из домашних хлопот, смены трапез, смертей, времен года.