Александр Кириллов - Моцарт

Поездка, стол, logement, 157 157 (фр.) квартира дрова и свечи не будут вам стоить ничего, хотя этого и недостаточно… Да, дражайший друг, если бы я смог устроить всё таким образом, чтобы мы жили вместе, счастливо и радостно, то я готов ради этого всё предпочесть и всем пожертвовать… И Господь, я надеюсь, подарит мне еще радость снова увидеть тех, кого я люблю всем сердцем и всей душой». Не о своей родной семье болит душа, когда он в письмах к отцу постоянно делает упор на то, что здесь, в Париже, он якобы из кожи вон лезет лишь бы устроить их семейное благополучие. С сыновним долгом он смирился давно и будет стараться его исполнять, но при этом он всякий раз оговаривается, что однажды и отец, в свою очередь, не откажет ему в том, чтобы исполнилось его желание, в котором заключено всё его блаженство. Это загадочное «однажды Вы мне не откажите», обращенное к отцу, настойчиво кочует у него из письма в письмо. Теперь-то понятно, что придавало ему сил, какóй замысел он вынашивал в голове: то был скорый брак с Лиз. Вот что смягчит ему боль от потери матери и поможет пережить все неудачи и скандалы с отцом. А очередная встреча с парижской красоткой будет по-прежнему распалять его воображение фантазиями о Лиз, об их совместном житье-бытье, побуждая вникать во множество житейских вопросов, ставших усладой в незаладившейся для него парижской жизни. «Это как пересадка на новую почву, думал я, и людям она также необходима, как и растениям». *

Между столиками кафе, церемонно и мягко ступая, прошествовала рыжая кошка со слипшейся от дождя шерстью. Ей протягивают кусочки сыра или творожного торта, а она, собирая пóдать из многочисленных рук, равнодушно проходит в дальний закуток залы к угловому столику, куда понесли только что заказанный ром St.-James .

Окна кафе — и всё, что в состоянии блестеть, — уже сверкают в лучах солнца: и янтарный ром в пузатой рюмке, и рыжая шерсть вымокшей кошки, и детские глазки напротив, будто всё это кто-то поджег. Солнце, отделившись от туч, вольготно раскинулось на клочке чистого неба.

«Девушка вошла в кафе и присела за столик возле окна». * На звук колокольчика юноша оглянулся. Она заказала себе чашечку капучино, торопливо пригубила, обожглась и, приоткрыв рот, часто задышала, как это делала в Зальцбурге пёска Пимперль. Глаза Вольфганга увлажнились, на мгновенье он потерял девушку из вида.

«Она была очень хороша, её свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи». * Эта гостья из другой жизни в чужой стране вдруг снова всколыхнула убаюканное, но томившее его желание — Лиз ! Мысленно он всегда с нею, со своей carissima amica. Обнять её — это всё, к чему он всем сердцем стремится, его единственное утешение и покой. Он представляет Лиз на сцене в роли Роксаны (даже либретто найдено — «Александр и Роксана»), он уже набрасывает первые такты её будущей арии… Он готов взяться за оперу прямо сейчас, несмотря на «проклятый французский язык». Но сколько еще месяцев будет ему морочить голову балетмейстер Новерр, обещая устроить этот заказ. «Ах, если бы французский язык не был таким собачьим для музыки! Какое-то убожество. По сравнению с ним — немецкий кажется божественным», — жалуется Вольфганг отцу. «А пение!.. Если бы француженки не пели итальянских арий, я бы им охотно простил их французское блеяние, но портить хорошую музыку! — это невыносимо». Эмоции, сплошь одни эмоции. Здравомыслящий Леопольд, конечно, их не разделяет: «Прежде, чем начать писать, прислушайся и поразмышляй о Nation вкусах, слушай или смотри их оперы». Скажем, оперы в стиле Глюка. Но этот стиль ему чужд. Как можно подгонять музыку под уже сочиненный спектакль. Его бесит аморфное французское действо с получасовыми балетными номерами и патетикой многочисленных хоров, с обязательными внешними эффектами и ходульными персонажами — это нестерпимо для его вкуса. Но он готов и на это — только где гарантия, что опера будет поставлена. Сначала напишúте, говорят, а потом будем смотреть. Вложить столько сил на чистом энтузиазме в эту, будь она проклята, французскую оперу и получить отказ, обнаружив запылившуюся партитуру где-нибудь в театральной клоаке… Нет уж, лучше заработать деньги — и в Италию.

Последняя симфония принесла гроши. Он сыграл её на клавире у графа Зиккингена в присутствии г. Рааффа — оба аплодировали и не без энтузиазма. Тот же успех она имела и на концерте 18 июня, где её встретили «всеобщим Applauso ». Но после концерта Вольфганг в панике сбежал, еще и еще раз прокручивая в голове её отвратительное исполнение и нещадно ругая оркестрантов… «Твоя идея броситься к оркестру не самая удачная. Мимолетный порыв… Бог хранит тебя от таких фантазий… этот ложный шаг мог бы стоить тебе жизни; и никто, если он умен, не стал бы рисковать так из-за симфонии». Прав отец, прав, и все вокруг правы, но… Казалось, вот он — тот час: пан или пропал. Он сто́лько поставил на этот концерт! И всё, казалось, говорило ему, что в эти минуты решается его судьба — «to be or not to be» 158 158 (англ.) «быть или не быть» В. Шекспир «Гамлет» .